irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Categories:

Глава 22. Карабины и ассигнации

06.05.1893г. от В.
<За 10 дней до...>

Атаман Гжегош, в широких народных массах, известный как Гжегош Таурийский старательно набивал трубку табаком. Табак был чёрный и волокнистый; а палец, упихивавший его в резную чашечку – толстый, заскорузлый и зелёный, с крепким ногтём, похожим на коготь.
Закончив, атаман откинул полу бурки, похлопал по карманам мундира и достал коробок спичек. Вынув одну, с шиком чиркнул спичкой о свой торчащий, желтоватый клык и разжёг трубку. Гжегош подождал, пока табак затлеет, сунул чубук в угол рта и со вкусом затянулся.
Человек, сидящий напротив атамана у потрескивающего костра, терпеливо ждал. Он высказал своё предложение, но торопить собеседника с ответом было нельзя. Таковы уж местные традиции! Ты пришёл незваный к чужому костру, и даже если привёл в дар пару коней, груженых щедрой добычей – ты чужой, не спорь с хозяином и говори лишь тогда, когда позволят. По опыту своему человек знал, как опасно перечить главарям шаек. Тем более, шаек, орудующих на беззаконных просторах Дымбовицкого Княжества.
Тем более, таким главарям, как Гжегош.
– Я услышал тэбя, – наконец промолвил главарь с гортанным, хриплым акцентом; вынув изо рта трубку, он выдохнул облако дыма. Пускать красивые кольца оркам было не дано природой. Строение пасти не позволяло, мешали торчащие клыки. По этой же причине орки не признавали самокруток и пахитосок, отдавая предпочтение трубкам. Так что человек знал, что делал, придя на встречу с пачкой лучшего трубочного табака в кармане. – И я хачу знат’ – что ты имееш' мне за это прэдложит'?
Человек тихонько вздохнул. Уже хорошо.
– Не я, уважаемый киксади Гжегош, – ответил он, употребив уважительное обращение, которым орки именовали вождя. – Наша организация. Поверьте, мы давно следим за подвигами вашего боевого отряда; и готовы содействовать вам в благородном деле…
– Да ну, – насмешливо прервал его орк, и человек покладисто замолк на полуслове. – В жызни не павэрю, что вам, бунтарям из далёкой страны, ест' дэло до наших разборак!
– Ты желаешь обвинить меня во лжи, благородный вождь? – спокойно, но с напором осведомился человек. Осторожно, будто подходя к хищному зверю – сытому, но внимательно следящему за тобой и способному, чуть что не так, броситься на тебя и сокрушить.
Орк опасней любого льва, барса или медведя: его рискованно злить, но дай ему почувствовать слабину, и он сочтет себя вправе обращаться с тобой как с грязью. Человек ненавидел эти игры взглядов, голосов и жестов. Но, на горе своё, был в них хорош. И на подобные переговоры организация раз за разом отряжала его. И е было морального права отказать. Ведь дело – превыше всего!
– Я желаю сказат': ты гавариш' ровно то, что вложили тебе в уста твои начал’ныки, – проворчал Гжегош после небольшой паузы. – Я хачу услышат' то, что ты скажэш' сам, из своего рта.
Даже сидящий, он возвышался скалой, озарённой сполохами костра. Громадная фигура, облачённая в несуразный мундир урханского погран-офицера со споротыми знаками различия и нашитыми взамен орочьими украшениями – перьями, когтями, птичьими черепами… Поверх этого на плечи атамана была наброшена засаленная бурка, а на голове сидела лохматая белая папаха с затейливой золочёной кокардой.
Обычное дело для орочьих разбойников-гайдуков: рядиться в трофейное без разбору. Впрочем, в Дымбовицких землях такая мода встречалась сплошь и рядом. Как и во всяком краю, охваченном многолетней гражданской войной.
Великое Княжество Дымбовицкое, занимавшее большую часть Хемского полуострова и граничащее на севере с Ливонией и Унгравией, а на юге с Геронией и Урхан-Эремом (оттяпавшим себе полоску земли вдоль западного побережья Босфора), лишь на картах было едино. По факту же, множество народов и племён, некогда деливших полуостров и грызшихся в войнах, будучи объединеными под единой властью, с чистой душой продолжили славную традицию междоусобной резни.
Увы, Великий князь Збыслав I Ретивый, некогда прошедшийся по полуострову огнём и мечом от моря до моря и на крови и пожарищах воссевший на дымбовицкий трон, так и остался первым и последним в династии, действительно достойным титула «Великий». Мельчающие потомки не сумели удержать покорённые народы в узде: так что, не считая столичной провинции и относительно спокойных восточных областей, большая часть страны пребывала в постоянном раздрае. То один, то другой местный граф, князёк, боярин или просто разбойничий атаман учинял бунт против столичной власти, к нему тут же вдохновенно примыкали соседи – и всё это выливалось в очередную весёлую заваруху с горящими сёлами, рыдающими вдовами и лихими кавалерийскими налётами. Как правило, подлинными причинами таких конфликтов были накопившиеся многовековые обиды и споры из-за межи, реки или паршивой деревеньки.
Территория Княжества была подобна тлеющему кострищу, где то и дело тут и там разгоралось пожарче: ползали по картам линии фронтов, меняясь каждый божий день, возникали и распадались альянсы, появлялись новые «правительства в изгнании» и «независимые державы» под всё более пёстрыми флагами, существующие порой не больше нескольких дней, а то и часов… Разумеется, дровишек в костёр подкидывали все крупные политические игроки, великие державы Эвропии, навострившиеся таскать из этого огня каштаны. И пускай всё это по меркам «настоящих» государств было мелко, смехотворно и служило темой для бесчисленных анекдотов в салонах – но на этой бесконечной войне взаправду разила сталь, пылал огонь и лилась кровь. И слёзы.
А спокойствие восточных провинций Княжества объяснялось тем, что по их землям пролегала трансконтинентальная железная дорога, ведущая через Босфор в Урхан-Эрем. Та самая, по которой проходил маршрут «Эмеральд-Экспресса». Транспортная артерия Княжества, разбойничать вблизи которой считалось неписаным запретом.
И вот теперь этот запрет должен нарушиться.
– Буду откровенен, – сказал человек. – Наша революционная организация заинтересована в союзниках… хм, вашего профиля. И в любой народной борьбе тоже. Только в пламени войны выковывается светлое будущее…
– А-А-ААА! – прервал его отчаянный вопль из-за бугра. Костёр, у которого беседовали человек и орк, горел в низине у подножия холма; а за холмами рдело зарево лагеря. Оттуда долетал гомон разбойничьих голосов, хохот и конское фырканье, да время от времени отголоски нескладной, зато громкой и душевной гайдучьей песни. А ещё – время от времени орал пленный, пойманный сегодня в степи и принявший невольное участие в орочьей национальной культурной забаве.
– Слова, слова, – проворчал орк. – Много слов, и всэ ни а чом! Вы, рэвалюцанэры, всё любыте красывые слова гаварыт'; я прэдпачитаю дело дэлат'. Ты хочеш', чтобы мы савэршили для вас налёт на поезд. Маи парни спросят меня, зачэм им лэзт' пад пули? Что я им скажу?
– «Эмеральд-Экспресс» для нас – символ, – твёрдо ответил революционный агент. – Символ несправедливости общества и жирования богатеев в то время, когда трудовой народ бедствует по воле капиталистов, вкалывая в шахтах, на заводах и плантациях во имя троекратной прибыли хозяина. Если мы нанесём удар по этому символу, то…
Человеку трудно понять мимику орков; но даже в отблесках костра революционер разглядел, как на распаханной крест-накрест шрамами роже Гжегоша проступила ироничная гримаса. Поэтому он прервался на полуслове и с обескураживающей улыбкой развёл руками:
– Деньги, – сказал он.
– Вот это ужэ бол'ше похож на правду, – хмыкнул Гжегош. – Скол'ко будет наш доля?
– Семнадцать процентов от груза.
Это был рискованный момент. Назови революционер слишком малую сумму, и орк счёл бы это оскорблением своей чести. Слишком большую – понял бы, что его вместе с отрядом рассматривают лишь как пушечное мясо, обречённое на заклание; иначе, зачем обещать такие деньги?
Если говорить начистоту, так и должно было быть. Доля орков в грядущем плане не учитывалась вообще: задачей зеленошкурых было подставиться под пули и сыграть роль отвлекающего манёвра. В свою очередь, орки, взяв богатую добычу, с вероятностью в сто процентов не собирались делиться с нанимателями. И обе стороны прекрасно понимали, что на уме у оппонента. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю…
– Сэмнацат', – Гжегош сделал вид, что задумался.
– Семнадцать. И всё то, что вы возьмёте при налёте на вагоны.
– Хрмф?..
– «Экспресс» – богатый поезд для богатых людей, – внушительно сказал агент. – В том числе, для самых богатых людей континента. Там даже третий класс получше хорошего купе в обычном поезде, а уж первый и второй роскошны по-графски. Не говоря о вагоне высшего класса – тамошние покои рассчитаны на самих королей и президентов! А теперь вообразите, сколько знати поедет через континент, полагаясь на поездную охрану и на репутацию железной дороги… И насколько они глупы и самонадеянны, раз не берут в расчёт кого-то вроде вас, киксади! Решительного вождя, способного на поступок!
Гжегош помедлил. А потом медленно улыбнулся. Революционер, даром, что считал себя человеком с неслабыми нервами, с трудом сдержал невольную дрожь: зрелище было незабываемое – будто разъехалась застёжка на кошеле из старой, рубцеватой шкуры, полном острейших зубов. Человека впечатлительного зрелище орочьей улыбки могло надолго лишить сна. Не сразу и поверишь теориям великого халлисианского учёного Шарля д'Арвенуа, согласно которым, у орков и людей – как и у всех разумных видов – общие эволюционные предки. Хотя разум говорит, что так и есть, иначе не было бы ни полуэльфов, ни полуорков, ни иных полукровок…
Глядя в маленькие глазки орка, отражавшие пламя костра, революционер прекрасно понимал, какие картины сейчас встают перед мысленным взором атамана. Золото и кровь. Много, много окровавленного золота. Отрубленные уши с драгоценными серьгами, пальцы с кольцами и перстнями, вырванные челюсти с золотыми зубами… Всё то, чем издавна славится орочий род.
– А-АА-А! – будто вторя мыслям агента, отчаянно заорал из-за холмов пытаемый. Грянул взрыв утробного орочьего хохота.
– Это хароший прычын для рыск, – важно кивнул Гжегош. – Я выжу, ты что-та нам прынёс. Это для налёт?
Агент молча поднялся с длинного ящика, на котором сидел, брякнул запорами и откинул крышку. Гжегош приподнялся, ноздри его алчно раздулись, глаза сверкнули. В ящике маслянисто блестели стволы новеньких ружей.
– Карабин «Смит-и-Тинкер», образца девяносто четвёртого года, – революционер вынул одно из ружей и протянул атаману на вытянутых руках. Тот величаво принял карабин, взяв одной лапищей. Осмотрел со всех сторон, одобрительно покивав при виде аккуратно спиленной спусковой скобы. Подобная мера была необходима для орков: их толстый палец просто не пролезал в зазор меж скобой и спусковым крючком.
– Девять выстрелов. Можно с седла без перезарядки расстрелять целый казачий разъезд. Вообще, идеальное оружие для стрельбы на скаку. Неплохое подспорье для ваших парней, не так ли?
Гжегош взвесил карабин в руке, обхватив толстыми пальцами приклад. В его лапе оружие смотрелось скорее длинноствольным пистолетом. Атаман прицелился куда-то в ночь, прищурив глаз, изобразил толстыми губами «пух!» и хмыкнул.
– Я слышал, у этих стволов был… нэдостаток, – Гжегош перевёл взгляд на революционера, по-прежнему держа карабин на весу без малейшего затруднения. Намёк был вполне очевиден: скажи слово против – и на тебя мигом направят не только взгляд, но и ствол… – Случайный выстрэл сам по сэбэ из нэскальких камор разом. Разве нет?
– Только в ранних моделях, – возразил агент, стараясь сохранять спокойствие. – Те делались под шпилечный патрон. Для унитарных, под центробой, такой проблемы не существует!
– Хм. Вэрю, – после небольшой паузы кивнул атаман.
– Кроме того, есть возможность перед выстрелом довернуть барабан нужной каморой, – добавил революционер, уже воодушевившись. Собеседник купился, он почуял это по интонации, по взгляду. По тому, как атаман держал карабин, не желая расставаться с красивой и смертоносной игрушкой.
– Э? Зачэм?
– Чтобы выбрать тип выстрела. Можно зарядить одни каморы обычными патронами, а другие нетиповым припасом. Например, троллебойными экспансивками…
– Пф. Лышний сложнаст'! – фыркнул Гжегош. – Дэвять выстрэл, тут адным свынцом каво угодна задавыт' можна… Я просто бойзам скажу, чтоб адын барабан бронебойнымы набылы, втарой «дум-думамы», а трэтий прастым свынцом. И завалым их к пёсьей мамке! – атаман подкинул карабин и поймал за ствол.
– Скол'ко у тэбя таких?
– Два десятка. И мы их готовы предоставить всего за четверть той стоимости, в которую они обошлись нашей организации. Во имя вашей… нашей благородной цели!
Какое-то время Гжегош задумчиво молчал. Подобное молчание здоровенного орка с карабином в лапе поневоле внушало трепет. И понятно, что карабин не заряжен – но толку-то с этого, когда на поясе у атамана пара пистолетов, вон, виднеются из-под бурки, а рядом и кинжал в локоть длиной. Опять же, двинет прикладом, и все дела. Череп треснет яичной скорлупой.
Но революционер был спокоен. Гжегош дик, но не глуп. И понимает, что за ним, Гжегошем, всего лишь два-три десятка клыкастых орочьих рыл с клинками да стволами. А вот за этим невысоким, невзрачным человечком, сидящим напротив у костра – организация.
Да не просто организация, а революционное подполье. А значит, будущее.
– Какандокало! – рявкнул Гжегош. Сперва революционер принял это за какое-то витиеватое орочье ругательство. Но тут послышался стук бегущих сапог, затрещали кусты – и по склону в ложбину скатился ещё один орк.
– Чи що, звалы, пан киксади? – скороговоркой выпалил он, вскочив на ноги и отряхнувшись. При виде орка революционер закашлялся и прикрыл ладонью рот, пряча усмешку: уж больно несуразно выглядел боец даже по меркам гайдучьего отряда, и так-то пёстрого, как попугайская стая в трофеях после схватки с петухами. Некрупный, по орочьим меркам почти коротышка, кривоногий и сутулый, с лупоглазой физиономией и неопрятными рыжими усишками. Поверх замызганной белой рубахи с красной народной вышивкой, на орка был напялен почему-то серый моряцкий китель с надорванным рукавом и нацепленными без разбору медалями. (Даже судя по тому немногому, что разглядел революционер – боец был не иначе как героем морской пехотной кавалерии, дважды горевшим в бронеходе и вдобавок успевшим отслужить в пожарных. Хорошо, хоть не успел принять тысячу рожениц!). К этому прилагались зелёные штаны-галифе из бильярдного сукна с красными лампасами, заправленные в разбитые орочьи сапоги, перемотанные тряпками. На голове сидела фуражка, неуместно украшенная фазаньим пером, женской брошью со стразами и почему-то чучелом рябчика.
– Тащы отрядную казну, – велел Гжегош. Какандокало всплеснул руками, вскарабкался вверх по склону, продемонстрировав заплату на заду, и скрылся из виду.
– Я согласэн на ваш прэдложений, – сообщил атаман. – Но, как говорытся в одной свящэннай орочьей лэгэнде, ест' одын...
– АААААА!!!
– Ест' одын нюанс, – невозмутимо продолжил Гжегош. – Мы гатовы пайти на рыск, но нам нужэн, как у вас… гарантий.
– Что ж, думаю, то, что мы готовы предоставить вам, нашим товарищам по классовой борьбе, эти превосходные винтовки всего за четверть их стоимости, говорит само за себя! Будь поезд пустышкой, разве мы вложились бы так в это дело?
– ААААААААА!!!
– Разумный аргумэнт, – кивнул Гжегош. Вновь затрещали кусты, и по склону скатился Какандокало, на сей раз с увесистым сундучком в обнимку. Когда орк шмякнулся в траву, сундучок свалился на него сверху; Какандокало поднялся на ноги, скуля и потирая ушибы.
– Штож. Мы гатовы заплатить условленные пятнадцат' працэнт…
– Двадцать пять! – не выдержав, перебил революционер. И тут же сам опешил, устрашившись своей дерзости. Но Гжегош даже бровью не повёл:
– Пятнадцат'.
– Но!..
– Пан рэвалюсянэр, ну будемте же ж разумными людьми и орками! – увещевающе вмешался Какандокало. – Послухайте пана киксади Гжегоша, берите пятнадцать прОцентов!
Против ожиданий, атаман не взревел диким голосом, не выхватил тесак и не снёс башку подчинённому, дерзнувшему вмешаться в разговор без дозволения; лишь цыкнул клыком. Пёстрая орочья вольница отряда Гжегоша была набрана с миру по лоскуту. Какандокало прибился к ним, явившись откуда-то из южно-ливонских лесов и болот, где последние годы подвизался среди лембергских революсьонарьос – от которых, судя по всему, и перенял тот чудной воляпюк с непередаваемым акцентом, на котором в общался.
Боец он был неважный, в национальных орочьих забавах вроде пыток отставал от прочих, но в отряде его держали за потрясающую ушлость и изобретательность, проявляющуюся в основном в области коммерции. Как-то раз он умудрился за ящик сигарет раздобыть аж целый бронеход – правда, не на ходу и со взорванным котлом – и в тот же день выгодно продать его правительству Нижне-Збыховской Республики. Потом пришлось очень быстро уносить ноги; зато через неделю Нижний Збыхов был взят княжескими войсками, республика пала, не просуществовав и месяца – обычная судьба большинства ущербных «гособразований» на территории Дымбовиц – а выручку от бронехода пропивали ещё три недели.
– Двадцать, уважаемый киксади! – предпринял ещё одну попытку агент. – Революции тоже нужны средства на классовую борьбу!..
– А маим парням нужны срэдства на курэво, барматуху и фураж для лошад', – Гжегош был невозмутим и непоколебим. – Кагда мы грабанём поезд, и вам, и нам атабьётса стократ.
– Семнадцать!..
– Пятнадцат'. Працэнт, – атаман слегка оттопырил нижнюю губу, показывая клычищи. Каждый чуть ли не с человеческий большой палец длиной.
– …Только из уважения и почтения к героическому орочьему анархо-пролетариату, – выговорил революционер после небольшой запинки.
– От и славно, от усё и порешали за любо-дорого поглядеть! – хлопнул ладонями по коленям Какандокало.
– АААААААААА!!!
– Мы заплатым мэстнай валютай, – сообщил Гжегош. Какандокало раскрыл сундук, тотчас сделавшийся похожим на лоток цветочницы – настолько он был набит ворохами пёстрых бумажек, ассигнаций и кредитных билетов всех самопровозглашённых недо-государств Дымбовицкого княжества, многие из которых давно исчезли как с карт, так и из народной памяти. – Чэрвонцы правытел'ства Нижнего Брздыщлова. Какандокало, атсчытай!..
– Пан киксади! – недоумевающе уставился на него Какандокало. – Так нижне-брздыщловская республиканская монархия же пала!
– Кагда?..
– Три дни тому! Я в кабаке слыхал! Разбито чфрчковскими анархо-демократами!
– Вот как. Тагда заплаты чфрчковскими даллерами па курсу…
– Дык Чфрчково же объявило о вхождении в состав Белого Фронта!
– Праклятье! Значит, и даллеры тожэ абэсценены?! Кароче, плати белыми кронами.
– А курс белой кроны упал после поражения при Жбыхлово, пан киксади! – виновато развёл руками Какандокало. – За один халл сейчас… эээ… двести тыщ крон дают! То есть, сотня халлов, получается, будет… ровно одна лента!
– Лента? – непонимающе повторил революционер.
– Агась! Девять ярдов, одна лента для картечницы! – радостно сообщил Какандокало, вынув из сундука и размотав в руках длиннющий рулон неразрезанных купюр.
– Аррррх … – прорычал Гжегош.
– ААААААААА!!!
– Эй, там! – гаркнул Какандокало, отвернувшись от костра. Крик оборвался. – Слухай, ты… певец! Композитер! Ори тише, пан киксади Гжегош с революсьённым товарищем дела говорить изволят!
– И-извините!.. – плаксиво донеслось из-за холма в ответ.
– Ладно, – стукнул кулачищем по колену атаман. – Мы нэ банкиры, чтоб до утра курсы валют падсчытыват'… Прымете оплату йормландскымы кронамы?
– Вполне, – кивнул агент, уже более всего желавший убраться подальше от орочьего лагеря.
– Эй, Какандокало, – понизив голос и поманив к себе когтём адъютанта, велел Гжегош. – Нарысуй-ка ему йормландскых крон. Да покрасившэ, чтоб нэ было пазора нашему павстанчэскаму движэнию!..
Tags: Эмеральд-Экспресс
Subscribe

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag