irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Categories:

Глава 21. Песни и парики

20.04.1893
<За 27 дней до...>


В этот вечер трактир «Три Сыскаря» в портовом квартале города Берсуар ходил ходуном.
Хозяин за стойкой разливал напитки одной рукой, при этом единственным глазом цепко разглядывая компанию, гулявшую за дальним столом. Хозяина звали Астор Либуше, и по неписаным традициям всех трактиров и кабаков, чьи посетители сроду зовут трактирщика только по имени, да прибавляют какое-нибудь прозвище, далеко не всегда приятное, ему следовало бы зваться Одноглазый Астор, или Однорукий Астор, или Кривой Астор, или ещё как-нибудь.
Но хозяина «Трёх Сыскарей» даже самый пьяный из посетителей, звал исключительно Астором Либуше. И это уже говорило очень многое об авторитете, которым пользовался трактирщик среди публики – тем более, состоящей в основном из портовых работяг, матросни (не исключая пиратов и контрабандистов), да ещё солдат Горной Стражи, заваливавшихся сюда после дежурств.
Астор разливал напитки, и не сводил при этом глаза с гуляк. Интересная компания. Приметная!
Вот кому надо, те пусть и примечают. А кто спросит Астора (а спросить очень даже могут, за такими весёлыми гуляками нередко тянется хвост проблем, длиннее и опаснее весеннего клубка гадюк) – он ничего не видел. Помилуйте, месье ажан, много ли углядишь одним глазом?
– Хозяин! – весело заорал из-за стола лысый коротыш с йормландским акцентом. – Ещё флипа!
Астор молча водрузил закопченный котелок на перевёрнутый утюг, рдевший на стойке углями, раздул сквозь дыры огонь, набурлил в котелок пенистого пива из крана. Когда же забулькало и подёрнулось густой, плотной пеной, плеснул рому, щедро всыпал коричневого сахару и специй, а в довершение вбил три яйца. Схватил раскалённую кочергу, лежавшую на решётке горящего камина, сунул в напиток и щелкнул рычажком на предплечье; кисть плавно закрутилась в запястье, размешивая шипящей кочергой питьё. Закончив, Астор разлил питьё черпаком по кружкам на подносе и так же молча подозвал разносчицу.
– Смерть врагам! – радостно завопила смуглая, конопатая раскосая девчонка со стянутыми в короткий хвостик волосами, воздев над головой кружку. Остальные хохотом и дружными выкриками поддержали тост. Астор скупо усмехнулся.

Компания гуляла, заливая выпивкой истрёпанные нервы. Позади - бегство из столицы – на рассвете, в промозглом тумане, в вагоне товарняка среди ящиков. И двое суток поездки через полстраны, тряслись на лавках в переполненном и пропахшем перегаром и потом вагоне низшего класса – а спрыгивали на ходу на перегоне Бурже-Вайс, чтобы полями пробраться до полустанка и пересесть на другой поезд. И ночёвка под звёздами в заброшенном амбаре среди полей; и те мучительные минуты, которые они просидели под мостом, затаив дыхание – пока наверху сельские полицейские, остановившие машину на мосту, склоняли пьяных городских девиц к соитию…
Но теперь волнения в прошлом!. Они забрались так далеко, как это было возможно, по пути не раз запутав следы. Берсуар, юг Аквилонии, почти самая граница с Коррезом! Конечно, Пианист предпочёл бы какую-нибудь глушь на севере, но Зяма настоял именно на Аквилонии. Остальные предпочли не уточнять: мало, где у хитроумного Питончика есть связи!..
– Песню! – заревел Король, сверкая глазами. – Душа песни просит! – и первым заорал легендарную, бесшабашную и грозную «Семь дней». Рене подхватил, стараясь переорать – известное дело, бретонцы вечно спорят с йормами за первенство придумывания! – а за ним подтянулись и остальные посетители, стуча в такт кружками по столу. Оркестрик, игравший на крохотной сцене у стены, охотно подыграл:

Что будем бухать мы,
Семь дней подряд?
Что будем бухать; охота пить!
Что будем бухать мы,
Семь дней подряд?
Что будем бухать: охота пить!

Кати же бочку, выбей дно!
Мы вместе бухаем,
И всё равно,
Что льётся – пиво, иль вино!

Мы будем трудиться семь дней подряд;
Мы будем трудиться: навались!
Мы будем трудиться семь дней подряд;
Мы будем трудиться: навались!

И пусть же труд наш будет прост!
Мы трудимся вместе,
Так повелось:
Мы трудимся вместе, а не врозь!

И будем сражаться семь дней подряд,
Сражаться за правду и отчий дом!
И будем сражаться семь дней подряд,
Сражаться за правду и отчий дом!

И победим, и не падём!
И вместе мы бьёмся,
К плечу плечом,
Навстречу победе мы идём!

Что будем бухать мы,
Семь дней подряд?
Что будем бухать; охота пить!
Что будем бухать мы,
Семь дней подряд?
Что будем бухать: охота пить!

Кати же бочку, выбей дно!
Мы вместе бухаем,
И всё равно,
Что льётся – пиво, иль вино!

– Да ну нахер! – гаркнул Тайво. – У вас, йормландцев, даже застольные песни такие, что сразу хочется маршировать и захватить Ливонию.
– Каких йормландцев?! – праведно возмутился Рене. – Всё они у нас покрали!.. На тр-рофеи растащили!
– Эй, ну, вы ещё подеритесь, – повелительно поднял руку Раймунд. – Ну-ка, ребята, – обернулся он к оркестрантам, – давайте-ка «Китобойную»!
– Брось, командир, я больше не китобой, – заворчал было Дофин. Но когда прозвучали первые такты, замычал под нос, потом начал отбивать ладонью по столу, а там и затянул:

Чтобы любовь найти скорей,
Ой, ребята, ой-ля-ля!
Чтобы любовь найти скорей,
Ой, ребята, ой-ля-ля!

Женевьева подхватила – от души, привалившись к Шуану плечом и вскинув кружку: а за ней и остальные:

Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!
Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!

Проплыл я тысячу морей,
Ой, ребята, ой-ля-ля!
Проплыл я тысячу морей,
Ой, ребята, ой-ля-ля!

Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!
Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!

И юг, и север обошёл,
Ой, ребята, ой-ля-ля!
И юг, и север обошёл,
Ой, ребята, ой-ля-ля!

Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!
Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!

Но лишь на дне её нашёл,
Ой, ребята, ой-ля-ля!
Но лишь на дне её нашёл,
Ой, ребята, ой-ля-ля!

Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!
Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!

Друг друга в бездне обрели,
Ой, ребята, ой-ля-ля!
Друг друга в бездне обрели,
Ой, ребята, ой-ля-ля!

Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!
Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!

И вместе слёзы мы лили,
Ой, ребята, ой-ля-ля!
И вместе слёзы мы лили,
Ой, ребята, ой-ля-ля!

Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!
Бей, коли кита, мой славный китобой!
Бей-коли кита, я навсегда с тобой!

Чем больше кружек опрокидывалось в распевшиеся глотки, чем жарче блестели глаза, тем больше заводилась компания. Тайво отлучился к оркестрантам и после недолгого разговора с подмигиваниями и размахиваньем руками, вернулся с гитарой. Уселся за стол, закинув ногу на ногу, подтянул колки, бряцнул по струнам – и заиграл мелодию бесхитростную и напористую, как марш кованых сапог. Узнав музыку, остальные дружно затянули «Эх, наше чёрное знамя!»
От Пианиста не укрылось, каким пристальным взглядом смерил их трактирщик. Когда отзвучали последние аккорды песни, он поднялся из-за стола и подошёл к стойке; за ним последовал Король. На всякий случай. Проследить, чтобы пьяный майор не натворил дел. Хоть офицер и бывший, а всяко пить не умеет!
– Проблемы, месье? Или вопросы? – негромко спросил Раймунд. Трактирщик снял с полки бутылку джина и обернулся к гостям. Кряжистый, поперёк себя шире тип с окладистой бородой, повязкой через глаз и дорожкой стальных «гвоздиков», вживлённых в кожу лысины ото лба к затылку. Левая рука, от плеча и до пальцев, сплошь в татуировках, а вместо правой – сложный шарнирный протез из стали и меди, начинающийся от середины плеча; вдоль предплечья торчало десятка полтора рычажков.
– От меня проблем не ждите, – зычно сообщил Астор. – Просто имейте в виду, в нынешние времена про чёрное знамя петь небезопасно. Особенно после недавнего.
– А что, простите, случилось? – изобразил наивность Король, облокотившись рядом на стойку.
– В столице забастовку железячников разогнали. Беспорядки, многих помяли, кого-то и насмерть. Кучу народа за решетку сунули. А ещё – спалили собор Алиссии. Вы не слыхали разве?
– Страсти какие! Да нет, месье, какая столица, мы сами-то с востока! – изумился Пианист. – Вон того, здорового, сослуживца нашего, жениться везём: к невесте, в Бурже! Ну, и решили по дороге мальчишник парняге устроить, отвальную, так сказать…
– Чего ж девицу-то на мальчишник прихватили? – хмыкнул Астор.
– Ну так, она – свой парень! – хмыкнул Король, толкнув Раймунда коленом.
– А. Ну-ну, – протянул Астор так, что непонятно было, поверил, или нет.
– Скажи, – перейдя на доверительный тон, поспешил Король перевести тему. – Вот эта твоя рука, как работает? Потрясающая же штука!
– Да ничего особенного. Два десятка режимов, – Астор поочерёдно перещёлкнул несколько рычажков на предплечье: механическая рука послушно согнулась, разогнулась, сжала и разжала пальцы.
– Потрясающе, – с неподдельным восхищением покачал головой панцерник. – От чего действует? Гномьи пружины?
– Зачем? Вот, – трактирщик поднял руку и показал шланги, тянущиеся из-под стойки в локтевую часть. – Пневматика.
– Война? – понимающе спросил Пианист, углядев среди татуировок на могучем плече трактирщика знакомые эмблемы. Астор смерил его долгим взглядом, после чего скупо улыбнулся:
– На войне я глаз потерял. А руку… Руку мне отпилили позже, в нашей старой-доброй герцогской охранке. Выясняя, предатель ли я, раз в плен попал вместо того, чтоб сгореть в бронеходе.
– Камрад, а ты не из наших? Из панцерников? – не выдержал Король. Астор положил на стойку механическую лапу, так, что стала видна гравировка на тыльной стороне ладони: оскалившая пасть конская голова в центре солнцеворота из восьми ног с копытами.
– «Слейпнир»! – выдохнул старый панцерник. Астор кивнул:
– У меня нет причин с властью миловаться. Ни с родной, ни с чьей другой. Здесь чувствуйте себя как дома, кто бы вы ни были, главное, платите по счету и не сыте мимо толчка. И держите ухо востро с Горной Стражей: те вечно коррезских шпионов вынюхивают. А так, стукачей у меня в харчевне не водится.
Пианист взглянул на хозяина с невольным сомнением.
– Были как-то. Трое, – добавил Астор. – Больше уже не будут. В честь них и вывеска! – и ухмыльнулся, так, что непонятно было, шутит или нет. Зато сразу стало ясно, что с самим хозяином шутить не надо.
Впечатлённые Пианист и Король вернулись за стол. Там, между тем, веселье перешло в лирически-бунтарскую плоскость; Тайво со скорбным лицом бренчал на гитаре, а Жен, страдальчески зажмурившись, пела «Миллион, миллион, миллион алых роз» – ещё одну запрещенную песню. Правда, запрещенную только в Арании, где не любили вспоминать Войну Роз между Йоркастерами и Ланнистерами, когда победившие тысячами отправляли сторонников проигравших Алых Роз на казни… Не было, мол, войны такой. А если и была, то все кончилось мирно - этакая драка подушками юных воспитанниц пансионата.
Но Тайво всех превзошёл. Когда закончился трагический экскурс в аранийское прошлое, он прокашлялся – и вдарил по струнам так, что пальцы слились в полукруг. И заорал песню, от которой Жен негодующе завопила, а остальные одобрительно засвистели и захлопали в ладоши. И то сказать, петь её в большинстве наливаек было рискованно. Слишком свежа ещё была память об эльфийской войне с аранийцами, чтобы исполнять публично «Марш Грибных Эльфов»!
– …Чёрный стяг – и бе-е-елые поганки! – хором закончили мужчины, и сами себе захлопали. Тайво довольно встряхнул головой, откинув потные волосы со лба.
– Как ты можешь такое петь?! – возмущённо воззвала Жен к Пианисту, когда супруг расслабленно откинулся на стену, крутя в пальцах рюмку. Пустую.
– Ну, милая, тебе не понять, – с примирительной улыбкой отозвался главарь. – Это всё же, в каком-то смысле, романтика! Всё-таки, единственный эльфийский легион, пославший Священные Леса лесом и воевавший против них…
– Не против них, а против всех! И какая ещё «романтика», ты сам рассказывал, что они все только и делали, что пьянствовали, жрали дурман, а в отсутствие врагов и пленников – пытали друг друга!
– Не без этого… Но так и что же? Одно другому не мешает!
– Ага! И одержали все победы потому, что все от них просто бегали!
– Они повергали врага в ужас, срачку и бегство одним лишь звуком своего имени, – хмельно улыбаясь, подтвердил Рене. – Ведь это они посрамили самого фельдмаршала Антуана Льюстберри!..
– А ещё, кто принимал в свои ряды кого угодно! – добавил Зяма. – Хоть людей, хоть гномов! Нарекали «почётными эльфами», и всё тут. Говорят, среди них даже гоблин был!
– Да, да, знаю, – сердито отозвалась Жен. – Раймунд мне читал эти ужасные «Анналы Чёрного Отряда», или как их там…
– Хто? Хде? – Король вскинул голову из миски, пьяно и агрессивно моргая. – «Аналы»? Хде пидарасы?!
– Тихо, Ваше Величество, спите, – Тайво успокаивающе потрепал панцерника по плечу. – Не «Анналы Чёрного Отряда», а «Сказания Тёмного Бора», Жень. Между прочим, ценнейший исторический мемуар!..
На какое-то время за столом воцарилось оживлённое обсуждение: друзья наперебой вспоминали подвиги овеянного мрачной славой легиона. Припомнили и легендарное плаванье в Ганзберг, когда великие и ужасные воители напутали с картой, и в результате плыли прямо через лесную чащу. И победы над славнейшими героями – эльфийским царевичем Айленом эль Дилом, паладином Лориасом Феллом…
– Рыцарем Кобыльего Члена! – стуча кулаком по столу, орал пробудившийся некстати Король.
– Не Кобыльего Члена, а Пыльного Шлема! – хором урезонивали его остальные.
Веселье затянулось надолго. Гитара на время оказалась забыта, а когда про неё вспомнили вновь – то запела она уже в руках Зямы. Потому что Тайво под руку с Жен залихватски плясали на столе, вскидывая ноги, так, что миски прыгали от дроби каблуков, под пиратскую песню:

По морю-океану
Идём, забывши страх:
Согрето ромом брюхо,
Вольный ветер в парусах!
Мы шайка негодяев –
Рабов, воров, убийц!
И страх в сердца вселяем
У богатых кровопийц!

И коли флаг завидишь
Вдали, черней, чем ночь –
Бежать нет смысла: больше
Тебе некому помочь!

Йо-хо, йо-хо!
Поднимем чёрный флаг мы!
Вперёд! – мы покорим
И небо, и моря!
Йо-хо, йо-хо!
Поднимем чёрный флаг мы!
Вперёд – пусть льётся кровь,
Чтоб было всё не зря!

*****

Наутро, как ни удивительно, все проснулись живыми. Астор, добрейшая душа и лучший друг всех подозрительных лиц, харь и рож вне закона, без лишних разговоров подал всем ядрёнейший «похмельный» бульон, якобы по орочьему народному рецепту – из говяжьих ножек и шинкованного рубца, убойно заправленный перцем, чесноком и солью.
– Вы ангел, месье Астор, – страдальчески бормотала Женевьева, вкушая волшебный воскрешающий эликсир. – Мой папа шеф-повар, про таких, как вы, говорил: они на свете есть, чтоб всем другим было стыдно!..
Бульон подействовал как надо, вернув восемь страждущих, неразборчиво мычащих полутрупов к жизни. Похмелившись, умывшись и приведя себя в относительный порядок, команда собралась в номере, снятом Жен и Пианистом на двоих. Пришло время военного совета; и первое слово решительно взял Зяма.
– Итак, господа, – начал он, усевшись на стул посредине комнаты. Остальные расселись по стульям и на кровати; Зузан оседлал подоконник. – Можно сказать, шо первая часть нашего великого плана осуществилась успешно. У нас имеются активы – почти сто пятьдесят тысяч…
– Сто, – поправил Пианист. И восхищённо прицокнул языком при виде мудрой, снисходительной улыбки Питончика: – Прикарманил-таки ещё пять пачек? Вот же ты хитрый аспид!
– Не корысти ради, а токмо на общественное благо! – развёл руками Зяма. – Вы же как дети! То в окно запульнете, то под куст запинаете. Ну, ладно! Билеты на «Экспресс» мы раздобудем, даже и в первый класс: при наличии денег, это совсем не проблема, не то что раньше, когда брать приходилось за год… Но. Кто мне теперь ответит, чего нам не хватает для, шоб кругом нас был бы полный цукер-зис?
– Боеприпасов, – категорично заявил Тайво.
– Нарядов? – предположила Жен.
– Ай, я смотрю на этих людей и не верю, шо это с ними я всего пару дней назад обнёс малину Канальи!.. Ле-ген-ды, господа! Хоть кто-нибудь из вас задумался, кем он будет представляться окружающим, когда сядет в поезд?
Зяма обвёл всех присутствующих выразительным взглядом.
– А это вам, ребята, не паршивая междугородняя скотовозка. Это, на секундочку, «Эмеральд-Экспресс». Высший свет, не побоюсь сказать! И вот представьте себе, шо в этот высший свет вваливаемся мы, все как есть у том, у чём мы и есть, рассаживаемся – и говорим: таки шалом, добрые люди, и де у вас тут параша?
Жен невольно фыркнула. Остальные переглянулись. Настолько далеко их планы до сего момента не простирались.
– Э-хе-хе. Шо бы вы делали без мудрого Питончика… Ладно, начнёмте с начала. Жен, Пианист – шо вы будете из себя изображать?
– Ну, – Раймунд призвал на помощь фантазию. – Можем просто туристами представиться. Едем поглядеть на Алтунбалад, захотелось восточной экзотики, вот. И очень даже просто!
– Браво. Бра-во! Это такой, не побоюсь столь смелых слов, охуенный план, шо я прям от души удивляюсь, почему вас с такой маскировкой уже на второй-третий день охрана с поезда ссадит!
– А что не так?
– Женни, милая, ответь старому, глупому аиду: шо делают туристы? Туристы на каждой станции шатаются по любому городу, таскают за собой фотокамеру, щёлкаются на фоне каждой дурацкой часовни и памятника с этим вечным «ах-милый-сделай-так-будто-у-меня-статуя-на-ладошке!», жрут без разбору местную еду во всяких забегаловках и потом сутками не вылазят из вагонного сортира, потому шо у них от трефного таки понос! И шо в таком случае подумает охрана за «туристов», которые взамен этого сутками не вылазят из поезда?
– Э… что у нас понос? – жалко улыбнувшись, предположил Раймунд. Женевьева хмуро взглянула на мужа.
– Ай, Пианист, уже молчи и не срамись перед благоверной!
– Что они – пара очень страстных любовников, – с усмешкой пришёл на помощь Рене. – Особенно, если звуковое сопровождение соответствующее обеспечить, и еду из вагона ресторана к купе заказывать,
– Таки теплее, но не то. Возможно, есть романтичные натуры, которым только под стук колёс процесс можется. Но глупо. Хотя можно. Если выставить, допустим, не супружеской парой, а любовниками? Она – жена некоего купца, или лорда, едет на воды для поправки здоровья… по крайней мере, мужу так объяснила. Он – ейный ё… эээ, галант. В высшем свете и полусвете только так… Ладно, шутки в сторону, у Зямы таки есть план. Значит, слушайте сюда. Вы с Раймундом будете молодой парой, которая едет в путешествие… дабы смягчить боль потери, ибо недавно вы потеряли единственное дитя, вот так!
– Что? Зачем такие ужасы?
– Затем, милая моя Женни, что такая легенда, во-первых, избавляет вас от ненужных расспросов. По любому поводу можно скукожить носик и сделать вид, шо тебя ранят воспоминания, и всё такое – и люди сразу отстанут. А во-вторых, конкретно для тебя, это удобный повод выходить на люди в шляпке с траурной вуалью… маскирующей твои, прямо скажем, приметные черты! Вот, если хочешь, можем даже обеспечить вам материальные доказательства! – Зяма достал из кармана потёртую фотокарточку и небрежно бросил Жен. Та поймала порхнувшую бумажку, пригляделась:
– Э-э, и что? Ну, девочка, в платье сидит… А-а-ааа! – девушка отшвырнула фотографию. – Она же мёртвая! Ты что?!
– Милая, успокойся. Это такая мода, многие так делают!..
– Именно! Называется «post mortem»: гримируют покойника, сажают и щёлкаются с ним, шоб показать, дескать, он с ними даже после смерти. Это от гоблинов переняли, они такое с мумиями вождей своих делать любят… За совсем маленькую плату мастер сделает коллажик, и к этому ангелочку ваше с Пианистом фото приделает. «Фотографическая лавка месье О’Доуба» таким занимается, у меня там скидка…
– Нет уж, убери с глаз долой свой поц, с мортэмом заодно! Обойдёмся и так!
– Ой, да как хочете… Король, ты нам в этой семейной драме пригодишься!
– Я? – удивился панцерник. – И кого я должен играть, мёртвого дитятю? В натуральную, так сказать, величину?
– Три ха-ха, так смеюсь, шо аж губа треснула… Ты будешь дядюшкой Жен. Единственным любящим родичем, который её вырастил и воспитал, и теперь едет с ней и её непутёвым муженьком в путешествие.
– Но почему я?..
– Потому, херр Румпельштильцхен, – наставительно поднял палец Зяма, – шо никто так не годится изображать суровую и мужественную скорбь, как йормландцы. У вас это, так сказать, в крови, не зря вчера поручик за столом сказал…
– Хм, – Король секунду поразмыслил, после чего свёл на переносице брови, опершись локтем на колено и положив подбородок на кулак. – Я всегда говорил, что этим закончится, – голос его зазвуча
сварливо и грубо. – Ещё когда майн либе пупхен, майн фёртфолль Жанетт притащила домой этого Gesindel – я сразу всем сердцем почуял, что от него не будет добра! Что этот драный кошак стащит сердечко моей птички – и разобьёт вдребезги!..
– Дядюшка, прекратите! – изобразил праведное негодование Раймунд. – В такой скорбный час, когда нам и без того тяжело, вы… - Пианист сбился, но тут же продолжил: - травите, прямо таки насмерть травите, человека, который и сам жертва!...
– Белиссимо! – захлопал в ладоши Зяма. – От так и держите, и не сбавляйте накала страстей. Недельку практики, и вы уже будете совсем настоящей, любящей семьёй! Ай, то есть, оговорился, таки совсем даже не любящей… Ладно, поехали дальше. Тайво, ты у нас будешь самим собой. Ибо лучше, чем себя, ты всё равно никого не сыграешь. Бравый поручик, герой Крыма… едущий в Алтунбалад поклониться святым реликвиям.
– Э?.. – чудин, от скуки крутивший на пальце револьвер и заглядывавший в дуло, от неожиданности чуть не уронил оружие. – Брось, Питон, где я, и где религия? Это ж смешно.
– Ага, а кто клюв в бою на роже рисует? – возразил Пианист.
– Э-это, не путай хрен с хером! Это культурная традиция, вот!
– Культурная традиция, поручик, это рубашки с вышивкой и куколки соломенные над дверью в хату!.. Так. Короче, ты едешь замаливать грехи перед Софией Пронойей. Собор – по-прежнему центр паломничества, туда десятки тыщ верующих каждый год приезжают, для урханов это отдельный бизнес. А тебя терзает боль за ужасы Крыма, и ты хочешь очистить душу.
– Ну, это уж совсем херня… – разочарованно скривился Тайво.
– И поэтому, чтобы залить душевные раны, ты пьёшь.
– Чего? – уши эльфа оживлённо шевельнулись. – Можно пить?
– Нужно пить, поручик. Непьющего русского на вторые-третьи сутки с поезда выкинут, потому что никакой он не русский, а шпион.
– О. Хм, – Тайво помедлил. – А что, мне нравится! Да, согласен, чего бы и нет. Еду перед Святой Софией на колени упасть, рубаху на груди порвать – душенька покаяния просит, огнём гор-рит!.. – эльф очень натуралистично заскрежетал зубами и схватился за ворот рубахи.
– Только пить с умом и в меру! – строго заявил Пианист. – Чтоб не до самозабвения! Нам не надо, чтобы в час «хе» ты в куче блевотины валялся!
– Спасибо, что уточнил, Раймунд, – ехидно вставила Жен. – Теперь будет пить всего лишь до тех пор, пока не забудет всех нас!
Тайво уставился на Женевьеву, упёршись руками в колени. На его лице медленно проступила зловещая улыбка.
– Чу! – выдохнул он, будто призывая остальных к тишине. – Чун!.. – продолжил он.
– Нет, – сдавленно выговорила Жен, подобрав под себя ноги и напружинившись. – Нет, засранец, ты этого не скажешь!
Тайво обвёл всех окружающих насмешливым взглядом, прежде чем вновь открыть рот:
– …Дра! – закончил он.
Последовали несколько минут, наполненных брыканьем, метаньем и надрывным, заставляющим дребезжать оконные стёкла девичьим визгом. Зяма с выражением скорбного всепрощения на лице откинулся на стуле и подождал, пока не успевшую-таки добраться до Тайво Женни совместными усилиями затолкали под покрывало, а по углам для надёжности уселись Раймунд, Рене и Король. Холм под покрывалом ходил ходуном, издавая разгневанное пыхтение в попытках вырваться.
– Ну, шо, уняли в жопе детство золотое? – сварливо осведомился Питончик. Пододеяльный курган затрясся и издал негодующий, приглушённый вопль. – Вот и славно!
– Пан Питончик, а я как же? – застенчиво спросил Зузан. Перспектива того, что придётся из себя кого-то изображать, смутила взрывника и выбила его из колеи. Ему и собой самим-то не всегда удавалось по жизни быть, что уж говорить о том, чтобы изображать кого-то другого?
– А ты… – Зяма задумчиво потёр синеватый от щетины подбородок. – А с тобой и Рене, пан Бомба, мы чего-нибудь придумаем. Поступим так, как поступают умные люди: там, где сами чего-то не могём – обратимся к тем, кто таки умеет и могёт, и даже за это имеет свой гешефт!..
– За всем этим весельем, Питон, – вмешался Тайво, – ты упускаешь из виду одно. А ты сам-то кем будешь?
Питончик с обескураживающей улыбкой откинулся на стуле, закинув на плечо конец шарфа и сложив руки на груди.
– А я таки буду играть ту роль, которая мне по жизни даётся лучше всего. Самуил Аристархович Воловиц, коммерсант - негоциант, к вашим уважаемым услугам!

Дорога до пристанища «людей, которые умеют и могут» по улицам города заняла минут двадцать. Берсуар производил приятное впечатление: в столицу весна только-только пришла, в Бретани ещё царила прошлогодняя поздняя осень – а здесь, на юго-западе страны, на побережье моря Арженти, уже настало лето. На улицах, петлями сбегавших к портовой бухте, кудрявилась сочная зелень, из ящиков на окнах и балконах свешивались плети вьющихся розовых и фиолетовых цветов. Солнце ласково пригревало с небес, изгоняя последние остатки похмельной немочи.
– Нам точно сюда? – с сомнением уточнил Пианист, разглядывая старинное здание, чья двускатная крыша была увенчана статуями крылатых гениев, а на фронтоне среди лепных кружев ухмылялись маски. – В смысле, это же театр!
– Именно он, – довольно покивал Зяма. – Почему, думаете, я потащил вас именно сюда? Потому, друзья мои, что юг Халлисианы, и в частности Аквилонская провинция, с давних пор, в противовес северу, известны как колыбель высоких искусств и культуры! То есть, именно того, чего всем вам категорически не хватает. Так что – вперёд, приобщаться к прекрасному!
«Приобщаться» пришлось с чёрного хода. Отворивший на условный стук неприметный тип провёл всю компанию по коридорам в просторную комнату, сплошь заваленную удивительным хламом. Были здесь муляжи ваз и скульптур из папье-маше, пыльные восковые и деревянные фрукты, фанерные деревья и колонны, лестница в никуда, прислонённая к стене; и даже силуэт бронехода под самый потолок ростом (Король завороженно прикипел к нему взглядом, но после сплюнул и отвернулся, бормоча что-то насчёт того, что патрубки не туда выведены и заклёпок нечётное количество). И просто – великое множество развешанных тут и там пыльных тряпок.
А ещё здесь стояло здоровенное зеркало, окружённое лампочками. И перед ним, как выставка тщеславного палача – целый ряд деревянных голов-болванок с напяленными париками, очками и головными уборами.
– Тайво, прояви уважение к искусству, – пряча улыбку, потребовал Пианист, устроившись в кресле. (Предварительно пришлось убедиться, что оно настоящее: Рене сперва всем весом бухнулся в другое – и рухнул на пол в облаке пыли, задрав ноги, когда поддельное кресло разлетелось под ним на картонки). – К тому же, мало ли, кто до тебя их надевал: вдруг вшей подцепишь?
– Я эльф, командир, а все эльфы прекрасны, изысканны и чисты от низменных блох и мандавошек! – Тайво кокетливо поправил перед зеркалом длинные, переливающиеся платиновые локоны парика, доходившие ему до пояса. – Фу-ты ну-ты, господа, какая, оказывается, я горячая краля!
Король наблюдал за этим, сердито нахмурившись и сопя.
– О-о, да. Как же мне идёт! – с придыханьем вымолвила Жен, разглядывая себя рядом в зеркале: под носом у неё красовались чёрные накладные усы. – М-м… о, боже, я так хороша, что прямо сама себя хочу!
– Кхм, милая, сними это, пожалуйста! – Пианист уже с трудом сдерживал смех. – А то мне потом неловко будет, как вспомню!..
– Отстань, Раймунд! – надменно фыркнула девушка, подкручивая ус. – Ты недостоин столь роскошного трамплина для мандавошек!
– Пианист, брось её! – плаксиво, по-бабьи возопил Рене, высунувшись из-за ширмы. На голове у китобоя криво сидел парик с буклями, в тон бороде, а торс его украшали здоровенные накладные сиськи в кружевном бюстгальтере. – Ни одна баба никогда не полюбит тебя так, как я!
Все грохнули дружным залпом хохота. Все, кроме Короля: старый панцерник, заскрежетав от негодования зубами, вскочил, бросился к двери и рванул её на себя.
– Стой, Король, не туда! – выкрикнул сквозь смех Зяма. – Это декора…!
Поздно. Бросившийся сломя голову в фальшивую дверь Король налетел лбом на стену – и отступил, схватившись за голову и глухо матерясь.
– Эй! – посмеиваясь, выговорил Тайво. – Кажется, ты выбрал не ту дверь… дружок-пирожок!
Вновь гримёрка содрогнулась от хохота. Король сжал кулаки, воздел лицо к потолку и взревел от ярости так, что с потолка посыпалась пыль штукатурки.
– Впечатляет, – холодно заметил чей-то незнакомый голос, когда Король выдохся и умолк, тяжело дыша. – Не хотите ли пойти к нам в звуковое сопровождение? Мы как раз собираемся ставить трагедию про Поморское сражение, нам бы пригодилась сирена!
В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял некто непонятный. Высокий, тощий тип с пышной гривой светлых волос и костлявой физиономией, подкрашенной серебристым гримом, облачённый в узкие штанцы и белую рубаху с чёрным жилетом. Похожий то ли на худущую и некрасивую девицу, то ли на худущего и некрасивого мужика – не разберёшь. При виде него Король налился краской и чуть только паром из ушей не пыхнул.
– Значит, это про них ты говорил, Самаэль? – осведомился непонятный тип, размашистой походкой войдя в гримёрку. – Ну-ка, ну-ка… – он сложил из пальцев рамочку, разглядывая в неё по очереди всех оторопевших друзей. – Сыроватый материал, конечно, но фактура есть, не скрою… О-о! – неожиданно оживился лохматый, сверкнув глазами при виде – кто бы мог подумать – Зузана. – Какой типаж!
В два шага он оказался возле опешившего паннонца; схватил за плечи, покрутил из стороны в сторону, только что за нос не ущипнул. Когда подрывник попытался оттолкнуть от себя бесцеремонные руки – лохматый уже отбежал к вешалке, сорвал с неё запыленный чёрный плащ с пелериной и набросил на плечи взрывника.
– Восхитительно! – с придыханием сообщил лохматый, отступив на шаг и критически сощурив глаз. – Какой шарм, какая поразительная аура величавой тьмы!.. Вы, месье – прирождённый злодей!
– Кто, я? – окончательно обалдел паннонец. – Помилуйте, пан… или пани… как вас там?.. Я, собственно, ничего такого особо и не… – он сконфузился, сообразив, насколько убого звучат оправдания. Особенно после взорванного «Трепанга». Не говоря уже, про все остальное, о чем новым приятелям лучше и не знать.
– О, Каллиопа! Я имею в виду, из вас получился бы прекрасный злодей на сцене! Совсем немного труда, и вуаля! Да, да, тут, разумеется, потребуется подходящий реквизит. Драная куртка – фе! – лохматое создание презрительно сморщило нос. – Чёрный плащ с кровавым подбоем! Шляпа-цилиндр! Бриллиантовые перстни, запонки! И усы, непременно нафабрить усы! О-о, это будет симфония зла торжествующего во плоти!.. – размалёванный чудила трепетно прикрыл глаза, прижав руки к сердцу.
– Так! – не выдержав, рявкнул Король. – Я, собственно, хочу спросить: Зяма, куда ты нас, на хрен, притащил, и какого, собственно, хера тут происходит? А также, кто вот этот… эта… это?! – он ткнул трясущимся пальцем в увенчанную растрёпанной гривой фигуру. Лохматый не удостоил его даже взглядом.
– О, не беспокойся, Король: твоим принципам здесь ничего не угрожает, – Зяма с широкой усмешкой вышел на середину комнаты.
– Прошу любить и жаловать, господа: маэстро Гаррет, импресарио театра прогрессивного искусства «Лабиринт»! И тот, кто более всех других может помочь нам всем в нашем деле. И за совсем небольшую плату, не так ли?
– Я человек искусства, – высокомерно сообщил Гаррет, разглядывая свои ногти. – Низменные деньги меня не интересуют!.. Куда более они, я полагаю, интересны вам, – лохматый выразительно приподнял подведённую бровь. – Мне нет дела до того, к чему вы готовитесь – зато у вас, полагаю, есть все резоны, чтобы никто не узнал о посещении наших маленьких, хм, курсов актёрского мастерства. Не так ли?
– О, безусловно! Что ж, народ: здесь нам всем за грядущие две недели предстоит научиться играть свои роли. Не правда ли, вдохновляет? И начнём мы, полагаю, прямо сейчас!
Tags: Эмеральд-Экспресс
Subscribe

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag