irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Глава 18. Капуста и банки

20.04.1893г. от В.
<За 29 дней до…>


– Дорожку! Дорожку! Не стоим, отходим! Кому ногу отдавим, мы не виноватые! Съебал, нахуй, пидорюга!
Прохожие оборачивались, разинув рты. Пронырливые уличные торговцы забывали обсчитывать покупателей, пялясь на редчайшее в этих местах зрелище – белый слон, и тот был бы куда уместнее! Тощие и облезлые, под стать хозяевам, собаки гавкали из подворотен на механического монстра, пышущего паром.
По улочке бедного квартала под моросящим дождём тяжело шествовал строительный голем. Громадная, почти квадратная махина, когда-то выкрашенная в оранжевый, а нынче в бледно-грязный цвет с косыми чёрными полосками на бортах, обвешанных предупредительными знаками со всех сторон, так плотно, что корпуса и не видно. По бокам торчала пара могучих ручищ с клешнями захватов: громадные ноги-тумбы вминались в грязь, оставляя за големом цепь следов, тут же превращавшихся в лужи. Из высоких труб тянулся сизый дым, сквозь предохранительные клапаны при каждом шаге рвались свистящие струйки пара.
– Дорожку! Расступись, народ! – покрикивал рабочий в каске и жёлтом жилете, шагавший впереди голема, помахивая замасленными, некогда красными флажками. Люди и нелюди убирались с пути голема. В суматохе затолкали какого-то мужичонку, он выпустил из рук груженую капустой тачку: та покатилась, опрокинулась и вывалила груз на мостовую. Следующий шаг голема растоптал капустную кучу в кашу, смешав с грязью. Мужичок завопил, пал на колени в лужу и стал рвать на себе волосы.
– Сам дурак! – проклокотал голос механика-водителя из големьего нутра.
– Куда это вы, сынки? – окликнула из толпы трясущаяся старуха, которую дочка с внуком вытащили на улицу полюбоваться на чудо прогресса.
– Трубы класть, бабка! Канализацию тянуть будем!
– Ась?
– Трубы говняные! – пояснила толпа многоголосо. – Чтоб по трубам текло!
– Слава те, Творец, тьфу-тьфу! Может, хоть на старости лет доведётся в тепле посерить, чтоб ночью на двор не бегать! Будет, чем перед дедом на том свете похвастать!..
Босоногая ребятня с лихими кличами бежала за големом. Один пацан, обалдев от собственной храбрости, зацепился за буксировочный крюк и повис на заду чудовища, проехав добрый десяток шагов, прежде чем отцепиться и спрыгнуть.
Стройголем дотопал до длинного забора, за которым высились корпуса заброшенных цехов с выбитыми окнами. Рабочий с флажками повозился с ключом, нырнул в калитку и вскоре отворил перед големом старые, рассохшиеся ворота. Машина скрылась во дворе. Публика, оживленно переговариваясь, начала расходиться: кто-то радовался, другие мрачно предрекали новые поборы «за говностёк» и плевались.
Если бы кто-то подпрыгнул и повис на заборе, или прильнул глазом к щели в воротах – они увидели бы, как голем, сбросив давление в цилиндрах, на самом малом ходу прошёл через замусоренный, мощёный плитами двор ко вторым воротам на другом конце территории. Парень в каске и жилете открыл перед ним створки: петли не скрипнули, заранее политые маслом. Машина вышла в сумрачный переулок и затопала меж домов, чуть не чиркая бортами о стены. Здесь была мостовая из старых, сгнивших плах, и ножищи голема не оставляли ям – лишь хрустело и лопалось дерево.
Путь голема завершился у старых складов. Завод месье Цитрона разорился и ушел с молотка. Часть капитальных сооружений, разворованных под метелку, оказалось никому не нужна – и расположены не слишком удачно, и реконструкция влетит в сантим! Разумеется, никому не нужность оказалась относительной. И склады не простояли и дня без дела.
Войдя под крышу, машина шумно стравила пар из клапанов и осела на подогнувшихся ногах: стрекот ленты транспортера, забрасывавшего угольные брикеты в топку, затих. После недолгой возни открылся люк, и Кароль Румпельштильцхен спрыгнул на грязный бетонный пол.
– Красавчик! – любовно похлопал он «Талоса» по тронутому ржавчиной и застарелой грязью борту. – Хороший конёк, жаль только, в херовых руках: чую, эти долбаки его на осмотр не загоняли вообще ни разу… Спасибо, месье Вуглускр, отлично сработал!
– Всегда на здоровье, херр Король, – отозвался провожатый, сняв каску и обнаживший чёрные волосы с единственной белой прядью. – Любые скрытые работы! Лишь бы наряд подписывали!
Оба засмеялись. Сработано, действительно, неплохо. И что самое хорошее – без малейших жертв. Старый панцерник с войны очень не любил появление трупов среди гражданского населения.
А так, единственный пострадавший – лентяй-механик, мгновенно напившийся на дармовщину. Даже трубой по затылку стукать не пришлось, как предлагала кровожадная Белка. Зачем бить, рассудил Король, если можно налить? Ему и так достанется. Если, конечно, не хватит мозгов наплести о налетчиках с ножами, топорами и револьверами.
Поговорили, угостили, отогнали в сторонку. Затем грузовой вагон с сорванными пломбами, короткий перегон под перестук колес, зады промышленного района, дорога сквозь трущобы… И затерялся «Талос-17» в лютецианских кварталах.
Конечно, голема будут искать: Король не сомневался. Вот только успеют ли полицаи взять след? Операция-то запланирована уже на сегодняшнюю ночь…

*****

Под потолком цеха задёргались натянутые верёвки с развешанными на них консервными банками. Пианист оторвался от расстеленного на столе плана особняка, прислушался к условному бряканью и удовлетворённо кивнул.
– Голем на базе, – сказал он. Женевьева ещё вчера протянула верёвочный «телеграф» через крыши от заброшенного предприятия к складам. Дёшево, просто и никаких посыльных не надо.
Штаб операции устроили на верхнем этаже старого корпуса по нескольким причинам. Во-первых, сюда оказалось легко проникнуть под покровом ночи и протащить всё необходимое: помог Вуглускр, умевший подобрать ключи и отмычки, кажется, к любому замку в столице. Во-вторых, здесь никто не обитал, кроме бездомных кошек, голубей да нескольких бродяг-клошаров – последние сами убрались восвояси, побоявшись связываться с серьёзными людьми.
Да и вообще, территория заброшенного завода пользовалась в бедных кварталах дурной славой. Ходили легенды о призраке сталевара, заживо сгоревшего в расплавленном металле и теперь ночами бродящего по цехам в виде горящего скелета с кочергой. Невежественный народ верил страшилкам безоговорочно – даже несмотря на то, что до закрытия здесь располагался пивзавод, а не сталеплавильня. (Почему никто не выдумал более добрую байку про рабочего, утонувшего в пиве, оставалось загадкой).
Ну и, в-третьих – из окон верхнего этажа открывался вид туда, где начинались «приличные» кварталы и виднелись крыши особняка Альфонса Канальгеруха. К тому же, наверху было сравнительно чисто, по сравнению с нижним этажом, загаженным собаками, бездомными и молодёжью, изредка забиравшейся сюда показать удаль и потрахаться.
(Пару ночей назад Тайво, дежуривший ночью, обогатил городской фольклор, озорства ради спугнув какого-то паренька с девчонкой. Те забрались на железную наружную лестницу, где юнец загнул возлюбленную на перила и принялся обрабатывать так, что вся лестница скрипела и тряслась сверху донизу. Тайво, завистливо цыкнув зубом, подкрался к окну и завыл загробной собакой. И потом давился хохотом в кулак, когда незадачливая парочка с визгом драпала через весь двор, путаясь в спущенных штанах и панталонах).
– Велел быть готовым к полуночи, – сообщил Пианист, дёрнув в ответ пару сигнальных верёвок специальным образом. – Король там ещё чего-то собирался в машине подкрутить и подмазать.
– Он хоть успеет? – обеспокоилась Женевьева. Девушка разложила на столе высотное снаряжение, придирчиво проверяя карабины. Хоть её роль в грядущей операции была невелика, заботы помогали отвлечься от тревог за то, всё ли получится и вернётся ли Пианист. – Нашему панцернику дай волю и инструменты, он голема в летучий катер переделает, если напильник не отобрать!
– Да нет, должен успеть. Спасибо за идею, Зузан, отличная штука!
– То ж разве я придумал, – пожал плечами подрывник, возившийся со взрывчаткой и фитилями. – Обычная вещь в шахтах. Эти телефоны новомодные на глубину тянуть – гиблое дело, искра где-нибудь проскочит, и газ рудничный рванёт!
– Всё это… пустые… сложности! – заявил Тайво в промежутках меж вздохами. Эльф был занят: подтягивался на потолочной балке. Все прошедшие дни он попеременно отъедался и усердно приводил себя в форму. Вчера они с Пианистом ездили тренироваться на заброшенный карьер за городом – и на двоих расстреляли столько патронов, что хватило бы на целый батальон. (Так сказал Пианист, а Тайво привычно не согласился, заявив, что не больше пары рот: дескать, пришлось бы ещё добивать в башку).
– Вы, люди… слишком… зависимы от вещей, – Тайво подтянулся, забрался на балку, зацепился ногами и повис на ней вниз головой, как на ветке дерева. – В Вепскую Войну с йормами наши снайпера подавали сигналы птичьими криками. Никаких тебе погремушек, и не засечёт никто. За это йормы нас «кукушками» и прозвали, слыхали, наверное? – он заложил руки за голову и стал качать пресс, звучно хэкая.
– Ага. Ты только сперва нас всех научи птичьи голоса различать, умник, – ехидно заявила Женевьева. – Не говоря о том, чтоб подражать. Да и где ты в городе лесных птиц найдёшь? Одни голуби, да воробьи!
– Ну… одну курицу… я прямо щас… вижу!
– Сам ты дятел! И баклан к тому же!
– Отставить ссоры! – привычно велел Пианист. Женевьева надменно фыркнула и вернулась к работе. Тайво, закончив упражнения, спрыгнул на пол, подошёл к тазу на табуретке и принялся умываться, разбрызгивая воду и отфыркиваясь, что твой тюлень. – Идите сюда.
Все собрались у стола с расстеленным планом. Кустарно нарисованную карту раздобыл незаменимый Зяма: «Ай, мосье Альфонс такой хитрый, шо я сам удивляюсь, как он такой дурак! Можно бы и догадаться, шо когда ты выгоняешь слуг на улицу по пустякам без даже совсем маленького пособия, то они почему-то не забывают, шо и как у тебя в доме устроено!»
– В доме два этажа, – начал Раймунд, водя пальцем по карте. – Вот главный вход, лестницы, кухня. Здесь чёрная дверь, мы входим сюда. Кабинет Канальи вот тут, по соседству спальня. Значит, всё самое сладкое… Тайво, блядь, не капай! – капли воды с мокрых волос чудина упали на план.
– На карту им не капай, на мозги им не капай. Скучные вы людишки! – буркнул Тайво, вытираясь рубашкой.
– Значит, деньги либо в спальне, либо в кабинете? – уточнила Женевьева.
– Ага. Там, куда входит как можно меньше народу, кроме хозяина. И где он всегда может украдкой проверить нажитое непосильным грабежом. В общем, идём внутрь двумя группами.
– Почему двумя?
– Первая работает на первом этаже, вторая – идёт наверх. Ещё по одному человеку у входов – главного и чёрного. Рене и Зяма. Кто к какому – без разницы.
– А от него будет толк? – усомнился Тайво. - Все же, из этих… Спекулянтов!
– Обижаешь, поручик! Нашему Питончику только бы погеройствовать. Так… С охраной внутри разобрались. Что во дворе?
– Охранники обычно в сторожке у входа, дрыхнут, либо в карты режутся, – доложила Женевьева. За прошедшие трое суток она успела изучить жизнь двора особняка Канальи с крыш соседних домов, через мощный армейский бинокль. (Драгоценный прибор выдал во временное пользование Король, буркнув, «Если уронишь, то лучше сразу сама вниз головой сигай!»). – Только собак выпускают по саду бегать.
– Ну, с собаками мы разберёмся.
Женевьева сурово кивнула. Ни охранников, ни псов ей было не жаль, после того, как на её глазах стражи травили собаками бездомную кошку.
– Ладно. Король будет на позиции; ты, Жен, свою задачу знаешь. Справишься с проводом?
– Конечно! Я заранее всё присмотрела, даже ночью не ошибусь! И ножницы хорошие. Сапёрные!
– «Глаза человека, умеющего ходить по канату, не врут», – процитировал Тайво.
– Я по канату не хожу, я по ним лазаю! – насупилась Женевьева. – И вообще, откуда ты эти фразочки только берёшь? Выдумываешь?
Чудин скупо улыбнулся в ответ.
– Хорошо, с этим решили. Внутрь пойдём мы с Тайво – и, пожалуй… Бомба, ты как насчёт пострелять при необходимости?
– В армии служил, было дело.
– Воевал?
– В штабе писарем отсиделся. Как слишком грамотный.
– Ясно. Значит, справишься. Пойдёшь с Вуглускром. Вы вроде сработались. Ты со своими фейерверками нам будешь нужен поблизости, когда сейф всплывет. Мало ли, вдруг придется взрывать. Вопросы у кого есть? Вот и славно, раз спросить не успели. Заканчиваем сборы, отдыхаем – и выдвигаемся. Выход в час.

Когда старая железная лестница заскрипела под двумя парами ног, Пианист за столом обернулся, рука легла на рукоять револьвера на столешнице: как знать, кто идёт, свой или чужой?..
– Спокойно, Раймунд, – лениво бросил Тайво, растянувшийся на старых ящиках, руки за голову. – Это Питончик и Грот-Мачта!
И действительно, в цех вошли Зяма и Рене. Пианист поднялся из-за стола, в душе позавидовав эльфу, чей слух был столь же остр, как и его уши. Сам он за прошедшие дни ещё не успел привыкнуть к скрипу здешних ступеней так же, как к лестнице дома.
При мысли об их с Жен квартирке Раймунд на миг почувствовал лёгкую тоску. Если операция сегодня пройдёт удачно, им придётся спешно делать ноги из столицы на ближайшие дни. И кто знает, доведётся ли ещё когда-нибудь вернуться в захламленное, уютное гнёздышко под крышей, где они жили, любили друг друга, мечтали и строили безумные, несбыточные планы?..
– Получите и распишитесь, месье Зузан! – весело сообщил Зяма: Рене поставил на пол тяжёлую с виду сумку. Подрывник расстегнул пряжки, склонился над ней – внутри тускло блеснул металл, ребристые кольчатые шланги – и поднял на Питончика восхищённый взгляд:
– Как вы только сумели, пан Воловиц? Это ж новая модель совсем!..
– Ай, пан Бомба, запомни золотое правило: шоб в жизни тебе был сплошной цимес и цукер-зис – постарайся таки прожить её так, шоб сам никому не задолжать, но притом оставить в долгах других. Если должников выбирать с умом, как друзей и врагов, то даже и летучий катер с пулемётами себе раздобудешь!..
– К слову сказать, – вклинился Пианист. – Ты достал билеты на поезд? Нам надо будет убраться подальше с рассветом…
– А как же! – Зяма вытащил из-за пазухи хитро изогнутый железный штырь.
– Что это?
– Самый лучший билет: запорный ключ от товарного вагона! Спальные места не очень, и чай не приносят, зато таки бесплатно… Ладно, народ. У нас есть ещё полдня до большого дела – и полночи на то, чтобы оказаться подальше от Лютеции с деньгами под мышкой! Ну, а потом – три недели с хвостиком до того, как тронется этот наш агицин паровоз, я про «Экспресс», конечно же…
– Мильпанове, – решился спросить Зузан. – Вы так говорите, будто дата уже известна. А мы точно уверены, что поезд отбывает через три недели? Мы ж так и не узнали, когда была сделана та запись, только предполагаем…
– Вэй, пан Бомба, поверь – мы уже знаем вполне себе точно! – поднял палец Зяма. – Идите-ка сюда.
Он провёл остальных в кабинет, раньше принадлежавший управляющему: с панорамным окном во всю стену, откуда открывался вид на цех внизу, теперь пустой, мёртвый и загаженный. Здесь на старом столе установили фонограф, принесённый Рене – кабинет был хорошо изолирован от звука, эхо не разносилось по всему заводу. Китобой, когда на него накатывало, приходил сюда «послушать китов».
Зузан один лишь раз имел неосторожность оказаться у плотно закрытой двери, различив доносящиеся сквозь неё отзвуки – и после этого поглядывал на Рене с невольной опаской. Утробные, протяжные стоны из рупора фонографа сами по себе были жуткими, как дыхание ветра в подземных пещерах: но то, что он услышал потом…
– Обратите внимание, – Зяма дождался, пока фонограф в очередной раз прокрутит валик с записью неведомо чьих предсмертных откровений, и закрыл крышку часов. – На пятьдесят третьей и шестьдесят пятой секундах – что слышно?
– Да мы разве считали?
– Ну, на фоне. В промежутках между тем, как этот несчастный шлимазл стонет и хрипит.
– Может, дефект записи, – предположил Тайво, самый остроухий из всех. – А может, выстрелы где-то вдали.
– Именно, месье Воронцов! Как говорят любители той нелепой забавы, где в барабане бочечки с цифрами крутят – «лотто»! Но только слишком уж частые звуки для выстрелов: много бабахов друг за другом, через неравные промежутки – похоже скорее на что?..
– Учения на стрельбище? – предположил Пианист.
– Фейерверк! – хлопнула в ладоши Жен.
– Умница, Женни! А теперь ответьте мне, что за праздник с большой пальбой у нас приключился совсем незадолго до того, как месье Зузан в трущобах свой собственный фейерверк устроил?
– День Всех Глупцов! Первое число! – прозрел Зузан. Ну, да, точно, салют был знатный: когда он шёл по улице от обречённого «Трепанга», в воздухе всё ещё витал запах пороха, даже спустя пару суток…
– Лотто! И последнюю подсказку дал нам этот неведомый бедняга, упокой Творец его душу, тьфу-тьфу: «Сегодня во Дворце Шести Сторон…» Запись была сделана в ночь того же дня, когда он раздобыл эти сведения! Нет, конечно, мы можем сейчас начать строить предположения и искать другие варианты – но это только в том случае, если вы предпочитаете делать не дело, а делать больную голову себе самим и мне заодно!
– Ну, пан Воловиц! – после краткой паузы произнёс Зузан, не в силах выразить обуявшее его восхищение. – Ну!.. Вам бы в полицию надо было идти работать! Ох, извините…
– Ничего страшного, пан Бомба! И зови меня Зямой или Питончиком, я уже говорил: от этого «пан Воловиц» у меня всякий раз чувство, будто городовой за шиворот поймал. А что до полиции, я таки вполне умею обирать честной народ и без того, чтобы прикрываться законом и мундиром!..

*****

Пятнадцать минут первого…
Ночь укрыла звёздным плащом столицу. Тени окутали заброшенный завод, залегли в пустых оконных проёмах, превратив их в слепые глазницы призраков. Под их мертвящим взором любой запоздалый прохожий суеверно отвернётся и ускорит шаг. Некому разглядеть свет, теплящийся в окнах верхнего этажа. А кто увидит, тот пойдет себе дальше. Раз окна светятся, значит это кому-то нужно.

Восемнадцать минут…
Тикает хронометр. На плане особняка разложены револьвер, патроны россыпью, карандаши – будто фигурки в игре, что изображает грядущий налет. Или план сражения.
Командир сидит за столом, подперев рукой подбородок, как полководец на рассвете перед битвой, и смотрит на карту. Всё уже обговорено, условлено и решено – и всё же, Пианисту нет покоя. Уходят секунды, а он всё перебирает в голове мысли: не упустил ли чего, нет ли где слабого звена, нельзя ли сыграть лучше?
Тяжёлый груз: принимать решение за всех. Когда сорвали с плеч эполеты, когда со звоном переломилась над головой шпага, когда не стало вчерашнего бравого майора и остался лишь Пианист – казалось, впору навсегда об этом забыть… А вот смотри ж ты, как вывернула хитрая и смешливая судьба.
В дрожащем свете керосинки, под тиканье часов, командир обдумывает план наступления – и готовится вести солдат в бой.

Двадцать три минуты…
Рене Шуан слушает ветер. Прикрыв глаза и запрокинув голову назад, он сидит на полу, прислонившись спиной и затылком к подпирающей потолок колонне.
Ветер врывается в цех сквозь выбитые стёкла под потолком и с тихим гулом гуляет в перекрестьях железных балок, что поддерживают кровлю. Если расслабиться и отпустить мысли, легко представить, что вокруг сейчас – не городские трущобы, а бескрайнее ночное море. И за спиной мачта, и ветер поёт в снастях… Даже можно почувствовать, как пол начинает слегка покачиваться, будто палуба.
Совсем как на китобойце, в минуты блаженного отдыха. Не ровен час, прозвучит над простором далёкая китовая песнь, раздастся сигнал ревуна, затопочут по палубе бегущие ноги. И вновь будет погоня, разлетающиеся солёные брызги, удары гарпунов, тошнотворное чавканье плоти под тесаками и ножами, залитая кровью и жиром палуба…
Но пока этот миг не настал – можно отдохнуть.
И Рене слушает ветер.

Двадцать восемь минут…
На расстеленной тряпице маслянисто поблескивают детали, похожие на металлических насекомых, на медных личинок.
Тайво перебирает, чистит и смазывает оружие. Ловкими движениями состыковывает и собирает воедино под музыку слаженных щелчков. Откидывает барабан и по одному вправляет в гнёзда патроны. Кладёт заряженный револьвер на стол. За ним второй. Пару запасных магазинов-клипов, снаряжённых патронами – никогда не бывают лишними. Есть и обычные, и экспансивные с короной медных зубчиков, и «троллебойки» с полыми головками: смерть на любой вкус.
Помедлив, эльф берёт в руку ещё один револьвер. Уже много лет он исправно ухаживает за ним наряду с остальными – но не сделал из него ни одного выстрела. На рукояти врезанный в щёчку серебром вензель государя-императора, увенчанный короной. И наградная надпись: «Поручику Тайво Воронцову за храбрость в боях за честь и славу Всея Руси Синия, Белыя и Красныя. 1856».
Ведь было, было! После ужасов Крымской бойни награждали как героя. Своими глазами тогда повидал поручик столицу, Ульянгород Краснокаменный: больше родимого леса столица чудину показалась! Видел и Кром Сияющий, сердце державное – город в городе за Посадским Кольцом, башни с орлами и курантами. Побывал на Лазоревой площади, перед собором Кассиодора Солнцедара шапку снял. И памятник Ленину и Пожарскому видал, страну от Чёрной Смуты спасшим: и в Мавзолее побывал, перед гробницами самих освободителей колени преклонил… Тогда только и поверил Тайво: кончилась война.
А как вернулся домой, к жене и детям, так и понял вскоре – нет, не кончилась. И не кончится никогда.

Тридцать минут…
Зузан проверяет заряды взрывчатки, запакованные в картонные вощёные гильзы с фитилями, и рассовывает по кармашкам жилета. Полдня возился. Но возня радует – привычная работа, в которой нет места эмоциям, лишь точный расчёт.
Помогает отвлечься от мыслей, как дошёл до жизни такой. От мыслей, что вместе с остальными пойдёт сейчас убивать. Снова.
Не думал никогда Зузан Чапутов, что вот так всё сложится. Много ли надо человеку для счастья? Дом с садиком, хорошие друзья, кружка пива да миска говяжьих зраз с подливою и клёцками с брынзой. Ну, разве что ещё жёнку взять, да детками обзавестись. А ещё любимая работа: когда гора оползает, расколотая взрывом – чувствуешь себя не меньше, чем Краконошем-великаном, что посохом скалы дробил!
И всё перечеркнул тот обвал. Когда откопали Зузана на третьи сутки, то все дивились, что пощадила его гора – так, покатала меж зубов-обломков, не прожевав… Ничего-то они не поняли.
Не кости, а голову сломало подрывнику. Стал Зузан одержимым. Не так, как орк-кровопивец, который в битве шалеет и крушит без разбору своих и чужих. Просто в минуты обиды или испуга в голове у Зузана оставалась одна только дорожка-мысль, по которой, как по фитилю, бежал чадящий огонёк ярости. А в конце, как и положено – взрыв.
И лишь много позже приходило осознание, что же он натворил. Как тогда, с «Трепангом»: пришёл в свою каморку, завалился спать, а на другой день газету открыл – и в пот бросило. И понятно ведь, что людишки-то в кабаке были сплошь дерьмо – но ведь людишки… Были. Мысль ту покатал и забыл. Шутил, смеялся. А осадок-то, осадок остаётся. Не выплеснуть его из души.
Так и кончилась прежняя жизнь, вместе с честным трудом, дружбой и пивом с кнедликами. Так и стал мастер-взрывник Зузан Чапутов паном Бомбой. И понесла его бродячая жизнь сквозь чужие края, грязные трущобы и вонючие кабаки, как холодная подземная река во тьму пещер.
А куда деваться, мильпанове? Выход-то есть, куда без него. Или петлю на потолочную балку – и прямым ходом в преисподние льды, в гости к пану Дзяблу. Или…
Охо-хо, вот такое вот «или», мильпанове!

Тридцать две минуты
Женевьева кивает погруженному в себя Пианисту, и уходит, придерживая полупустую сумку на длинном ремне. Сейчас ей нужно уединение. Полное.
У стены цеха торчат какие-то кусты. Высокие, густые. Женевьева протискивается меж веток, морщится, ругается тихонько – острые когти так и норовят ухватить за волосы или выколоть глаза. Но это умеренная плата за одиночество.
Оглядывается, убедившись, что зелёная завеса полностью закрывает ее от чужих глаз – да, сейчас любые глаза, даже Раймунда, чужие.
Одежда отсырела: с веток и листьев срываются каскады капель после дневного дождя. Кусты постоянно в тени, поэтому земля под ними не просыхает. Еще немного, и было бы похоже на болото. А так, просто ботинки вязнут. Сюда бы Рене, мелькает веселая мысль, провалился бы по пояс, бегемот!
Найдя относительно сухое местечко – корни сплелись тугим узлом, и вылезли на поверхность – Женевьева встаёт на колени и достаёт из сумки подсохшую лепешку. Положив её на связку корней, полосует крест-накрест двумя взмахами кривого, похожего на коготь ножа. В каждую четвертинку вставляет по маленькой свечке.
У зажигалки стёртый кремень, и искры слабенькие, дохловатые. Пламя на фитильках все никак не хочет возгораться. Наконец, когда терпение подходит к тому пределу, за которым следует взрыв – получается поджечь все четыре свечи.
Жен спешно прячет зажигалку в карман, поднимает обе руки вверх и начинает тянуть слова древней молитвы.
Она её сама вычитала, в Публичной библиотеке. Написано, что подходит. Мол, знаменитый учёный записывал, когда был на Аннамитском архипелаге в ссылке. Так или не так – кто знает? Никто не учил девушку такому. Да и не важно, лишь бы помогло.
Пламя жадно глодает фитильки. Свечки оплывают, пачкая лепешку воском…

Тридцать девять минут…
Зяма Питончик расхаживает по цеху; руки в карманах кожаной куртки. То и дело вдруг останавливается, выхватывает из кармана револьвер – и вскидывает, прищурив глаз.
И так! И эдак! И прокрутив на пальце, как лихой «ганфайтер» из синемы! И положив ствол на сгиб руки, будто главный герой из дрянных графических романчиков «Преисподние Песнопения, или Упырь на службе Святой Церкви», которые почитывает Жен! Лишь в такие минуты, с оружием в руках, Зяма ощущает себя настоящим. Не Зямой Питончиком – а Самуилом Воловицем. Отважным героем. Воином, не посрамившим чести семьи.
С тех пор, как пала Старая Империя, народ аидов вернул себе землю Арес-Эйхуд и отстроил Храм во граде Йевусе – с тех пор повелось, храня память о величии предков, добывать свой хлеб мечом. А по прошествии веков – штыком и пулей. Воинское ремесло считалось самым почётным.
И хоть за века добрая половина Народа рассеялась по иным землям, не вынеся религиозных распрей и беснований фанатиков на родине – это мало что изменило. Аиды (известные чужеземцам как «хассары») жили общинами, чтили заветы и учение предков, и отдавали младших сыновей в солдаты. Многие добывали славу на полях сражений, иные подавались в наёмники. Тех же, кто не служил вовсе, или на службе покрыл себя позором – удостаивались насмешек соплеменников и недоверия чужаков. Потому что нередко, ища прокорма, уходили в криминал. Как это и случилось с бывшим Самуилом, а ныне Зямой.
И всё равно, когда в руках у него оружие, он снова Самуил. Пускай Пианист, увидев однажды его упражнения, хохотал как помешанный, а Тайво обозвал «мартышкой с пушкой»… Но что понимают эти хайем в подлинной воинской доблести?

Сорок семь минут…
Кароль Румпельштильцхен спокоен и доволен. Развалившись на месте водителя в кабине голема, он протирает ветошкой приборы, постукивая ногтём по манометрам и мурлыча под нос. Время от времени поглядывая в застеклённую смотровую прорезь – туда, где в конце улицы горят фонари над воротами особняка Канальи.
Голема пригнали на позицию ещё под вечер, когда закончился дождь и проглянуло солнце. Заодно приспособили к делу нескольких работяг, нанятых на бирже у Сенной площади. Те, радуясь заработку, без лишних вопросов стали создавать видимость работы: расставили рогатки, натянули верёвки с флажками, разворотили мостовую – после чего устроили перерыв, и до заката тянули пиво, сидя на тротуаре. А там и разошлись, оставив раскуроченную улицу и огороженного флажками и знаками голема.
А Король, никем не замеченный, остался в кабине. Спокойно вздремнул пару часов, зная, что не проспит, почитал при свете тусклой лампочки грошовый роман – а вот теперь наводит на кабину лоск, какого в жизни не наведут эти дятлы со стройки.
Король спокоен. Здесь, в стальном панцире, в переплетении могучих механизмов, он на своём месте.

Пятьдесят две минуты…
О чём думает в эти последние уходящие минуты Вуглускр – не знает никто.
Может, и к лучшему.

Час.
Пианист защёлкнул крышку хронометра и поднялся.
– Время, – сказал он. – Все готовы? Жен?
– Готова, – напряжённо кивнула девушка.
– Зузан?
– Готов, пан Пианист.
– Рене?
– Здесь.
– Зяма?
– Так точно, месье майор!
– Тайво?
– «Жуткая ночь наступила для богатых и толстых», – с пугающей улыбкой сказал эльф. Остальные непонимающе взглянули на него.
– Я предпочту думать, что это было «да», – подытожил Пианист. – На выход!

*****

За спиной у Вуглускра – дождь.
Серый дождь, серые небеса. И чёрная, раскисшая дорожная грязь. Та, которую месили и сандалии легионеров Старой Империи, и грубые башмаки ландскнехтов, и сапоги регулярной армии, тянущей за собой пушки…
Из глубины веков – одна и та же дорога, замешанная ногами солдат в грязь. И вечный дождь, оплакивающий тех, кто остался по обочинам.
Tags: Эмеральд-Экспресс
Subscribe

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag