irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Categories:

Глава 16. Крыши и магазины (часть 1)

08.04.1893г. от В.
<За 38 дней до...>



– Воды… – прохрипел Дофин, не раскрывая глаз.
Ответом ему была тишина.
Китобой осторожно приоткрыл правый, кое-как проморгался. Ну, да, просить о помощи можно было хоть до следующего вечера. Дофин раскинулся на крыше надчердачной будки, возвышавшейся над кровлей. Кое-как повертев тяжёлой с бодуна головой, он убедился, что кроме него на крыше никого нет.
Рене перевернулся, опасаясь сверзиться. Крыша-то размером была ровно в половину обеденного стола – и как ночью не свалился? Везуч! Перевернувшись на живот, Дофин понемногу сполз с будки. Утвердившись на черепице, одернул задравшуюся рубаху, почесал натертый живот: хорошо ещё, заусенцев не попалось, а то ободрал бы, как теркой! Затем огляделся, пожурив себя за глупость – сверху надо смотреть! А то мало ли, спит кто за скатом, на самом краю. А тут Рене взял бы и спрыгнул, башмачищами прямо на голову…
– Да и хрен с вами, сволочи, – махнул рукой Дофин после недолгих размышлений. – Стакан воды пожалели, а мне вас спасать теперь! Хер там!
Было раннее утро. Тот краткий, но дивный час, когда столица уже потушила окна и фонари, угомонившись после разгула и разврата ночной жизни – но ещё не воспрянула для суеты и сутолоки нового дня. Над городом раскинулось розовато-серое, подёрнутое лёгкими сиреневыми облаками небо: прохладный, зябкий ветерок гулял по крышам, неся с собой сырость далёкой реки. На востоке, на фоне розовеющей зари, возвышался сужающийся кверху шпиль Тюр-Эльфике. Огни иллюминации уже погасли, и чёрный силуэт башни над гребнями крыш казался монументом исчезнувшей в одну ночь цивилизации. Город был тих, и можно было взаправду поверить, что каким-то чудом весь шумный людской и нелюдской вертоград сгинул с лица земли, и Рене проснулся в опустевшей столице один.
Лирический момент был похерен, когда Дофин краем глаза углядел в небе тень плывущего дирижабля. Китобой задрал голову, и тут же скривился – в черепушке плеснулась тяжёлая, похмельная боль. Кроме того, силуэт остроносого летуна с растопыренными хвостовыми плавниками напомнил ему рыбу, а рыбы с некоторых пор вызывали у Дофина самые скверные ассоциации.
Рене выругался под нос и показал дирижаблю оттопыренный средний палец. Но воздушный пузырь величественно проигнорировал земную тщету.
Поморщившись от рези в пересохшем горле, Дофин аккуратно спустился по лестнице в чердак. Постоял, привыкая. После яркого света снаружи здесь, казалось, сгустилась вековечная темнота. Не хватало ещё голову расшибить о твердую балку! Бедной голове только этого не хватало, чтобы расколоться как кувшин...
Протопав по чердаку, и даже ни разу ни во что не врезавшись, Рене наконец оказался у «пожарного» входа в квартиру. За дверью было тихо.
– Лишь бы не закрыто… – понадеялся Дофин вслух. И тут же сообразил, что вряд ли кто-то за ним запирал.
Так оно и оказалось. Квартира казалась вымершей. Ни звука! Один только скрип половиц под ногами. Рене поискал было нож, который постоянно висел на груди, на длинном ремешке – и напрягся. Оружия не было!
Ну-ка, тихо. Куда мог деться нож?.. Он сам его снял? Или кто-нибудь другой? Да нет, злоумышленник, сняв нож, сразу прирезал бы китобоя во сне… Какая разница, главное, сейчас клинка при нём нет. А где все? Почему так тихо в квартире? Может, кто-то пронюхал про их планы? Те же проклятые соседи, вечно орущие за стеной, как чаячья стая – подслушали, падлы, донесли!.. Может, пока он дрых, за всеми остальными уже пришли – а теперь засели в квартире, подкарауливая Рене?!
Дофин вытер тыльной стороной ладони липкий пот со лба, затравленно огляделся. На одной из бесчисленных полок валялась груда шпателей. Взяв один из них, самый рабочий, Рене прокрался на кухню, прижимаясь к стене. У самой двери, затаив дыхание, прислушался. Никого? Нет, кто-то есть… Вот чашка звякнула о блюдце!
Рене выскочил, занеся шпатель для всесокрушающего удара сверху вниз…
На кухне сидела вся компания, тихо потягивая чай.
– О, а мы все ждали, кто ж нам тортик порежет, – не удержался от глумливого комментария Тайво. Рене с трудом сдержался, чтобы не метнуть заточенный долгой работой инструмент гнусному эльфу в небритое хайло.
– Рене, опусти тыкалку, пожалуйста, – слегка напряжённо попросила Жен. – Тебя что, на измену пробило? Кругом враги и все такое?
Пристыженно зардевшийся китобой опустил карающий шпатель. Оглядев стол, накрытый остатками вчерашнего пиршества (к которым, не иначе как стараниями Жен, прибавилось блюдо с поджаристыми, золотистыми гренками в искристых капельках масла), Рене заметил свой нож, смирнёхонько лежащий среди вилок и кружек. Ну, да, вспомнил: он же вчера им нарезал закусь… Мда. Неловко вышло.
– Ты где был? – спросил Пианист. – Я на крышу выходил, не видел; уже и с крыши вниз глядел, не свалился ли… На чердаке дрых?
– Не, – Рене напрягся и наморщил лоб, пытаясь выудить из тумана памяти остатки воспоминаний. – На будке лежал. На луну смотрел. Мечтал, пока не вырубился.
– Мечтал о бабах, небось? – съехидничал Тайво.
– О морях! Лунных.
– О моря-ах? Так значит, о русалках?
– Русалок не бывает! – сердито пробурчал Дофин.
– Ну, даже не знаю тогда… О дельфинах?
Тайво отшатнулся на стуле, привалившись спиной к стене – зарычавший китобой перегнулся через стол и попытался схватить эльфа за глотку. При этом поручик не прекратил намазывать гренок маслом.
– Не горячись, старый пират, нож теперь у меня! - с нарочно грозным видом заявил эльф, показав Рене совершенно несерьёзный, скруглённый ножик для масла. – Я художник нездешний, попишу и уеду!
– Рене, сядь, пожалуйста, – прикрикнула Жен. – Тайво, мать твою, что с тобой не так, мудило ты поцоватое?
– Это с вами что не так, я не пойму, – пожал плечами эльф. – Из-за вашей дикой религии, провозгласившей удовольствие от секса грехом, вы отстали в развитии на века. Вот и стыдитесь теперь совершенно нормальных тем! И глазами не сверкай, Женечка! Как будто не вы с Пианистом сегодня полночи диваном скрипели так, что на меня шкаф чуть не рухнул!
– Ты ж спал, гад! – сердито пробормотала Женевьева, залившись румянцем.
– Хороший эльфийский разведчик даже во сне всё слышит! Или быстро становится мертвым эльфийским разведчиком.
– «Отстали»? – Пианист поспешил сменить тему. – Это мы, вообще-то, в ваши леса пришли с пушками и мушкетами, когда вы еще из луков птиц били и к стрелам каменные наконечники приматывали!
– Верно. Вот только вы ещё пять веков после изобретения мушкетов и пушек дохли от сифилиса из-за хреновых познаний в медицине. И отсутствия грамотности в вопросах любви тоже, кстати!
– «Дикая религия», – проворчал Рене. – У вас-то на Руси разве не тому же богу кланяются, схизматик ты клятый?!
– Тому, да не тому! Церковь из-за чего разделилась на рассветную и закатную ветви? Ваша скопческая вера утверждает единство бога, потому и далека от живой природы и всего, что с ней связано: где это видано, чтобы в одиночку плодились и детей рожали? Разве что всякие морские твари, как их – голотурии, инфузории… тебе лучше знать, Шуан. А восточная правая вера Святую Троицу чтит – Отца, Мать и Сына, три божественных ипостаси. А где материнство, там и просвещение насчёт всякого сунь-вынь.
– «Sun-vyn’»? – не поняла Женевьева. – Это ж вроде как что-то восточное; ну, то есть, не ваше, а совсем уж восточное – сиамское, или мандаринское там…
Король, до сего момента молча прихлёбывавший чай, хмыкнул в кружку. Притянул к себе Жен и тихонько объяснил ей что-то на ухо, сделав несколько характерных жестов толстыми пальцами. Девушка покраснела ещё больше.
– И кстати, – добавил Тайво, – наша церковь, в отличие от вашей, признаёт существование души у нелюдских рас. Почему, думаете, орки в Диком Поле на добрую треть крещены? Это вы, дурачьё, по-прежнему нас всех нечистью да нелюдью величаете, а потом деланно ужасаетесь, чего это вас никто не любит – особенно в Арании…
– Ты это, того! не обобщай! – возмутился Рене, задетый за живое. – Аранийцы, они тоже схизматики, не хуже вас! У них вон и солнце на церквях без лучей, просто круг! И Писание у них лживое, не наше, и бог – вообще какой-то хрыч злобный: то город пожжёт, то землю потопит, то народ проклянёт. Хуже моего деда, когда того на старости лет маразм разбил, мол, все его отравить да ограбить хотят!
– Вот уж не ожидал от тебя такой крепости в вере, месье Дофин! – деланно удивился эльф. – Ты сам-то вечно то Нептуноса, то Тритона, то ещё какого царя морского поминаешь!
– Я верный ионанит, прихожанин Морской Церкви! – раздухарившийся Рене вытащил из-за пазухи серебряный образок, на котором старик с нимбом молитвенно сложил руки в окружении клыкастых пастей и щупалец. – «Аще погрязну во пучине морской, середь гадов алкающих, вострозубых и премноготентаклевых – не убоюсь я зла, понеже Ты один, Господи, есмь свет мой, и солнце во небеси, и путеводная звезда в ночи, поелику вывел меня из тьмы к свету!..»
– То есть, вместо Пяти Святых почитаешь одного Ионана, который на дне морском семь дней из левиафаньего пуза чудищам проповедовал? А тебя не смущает, что он «сошёл во пучину морскую», то есть, утопился – а ваша церковь вроде как проклинает самоубийц?
– Помилуй Круль Небесный, пан Тайво, зачем вы такое говорите? – страдальчески воззвал Зузан, судя по кислому выражению лица, мучавшийся похмельем не меньше Рене. – И вообще, вот наша церковь проповедует примирение конфессий: мы и Царя с Царицей Небесных чтим на восточный манер, и Пятерых Святых на западный…
– Не в обиду твоей уважаемой родине будь сказано, сударь Бомба, но мне сдаётся, это не столько от великой мудрости – сколько от того, что Паннония всю дорогу под кем-нибудь была, то одними, то другими завоёвывалась: то йормами, то ливонцами. И если б Урхан-Эрем в своё время разбил-таки панское войско в битве на реке Ашкер и завоевал весь Хемский полуостров, до самого Пробриатического моря – то в ваших церквах бы сейчас заодно с Троицей и Пятью Святыми ещё б и Ахура Мазде кадили, и огонь на алтарях жгли!
– Ой, да ну тебя нахер, поручик! – подытожил лекцию Пианист. – Отставить дискуссию! – из своего опыта он знал, что о чувствительных темах, вроде политики и религии, Тайво готов трепаться до тех пор, пока все остальные за столом не будут готовы его убить на месте. Выждав, пока стихнет гам и подносное бурчание, Раймунд продолжил: – Мы с Рене и Бомбой идём к Зяме. Остальные пока побудут здесь.
– Это еще почему?!
– Это потому, дорогая моя и любимая, что если мы выберемся на люди всей толпой, – терпеливо разъяснил Пианист, – то будем казаться сбежавшим цирком. Привяжется какой не по чину бдительный полицейский, и придётся выкладывать последние деньги, дабы он поверил, что толпа у нас сугубо мирная, а вовсе даже не митинг, и никаких негодяйств мы не замышляем. Не хочу нарываться, уж больно день сегодня неудачный: слышала ведь, железнодорожники бастуют?
– А Бомбу-то зачем? – не сдавалась Женевьева. – По нему же видно, что приезжий! Самое то, что прицепиться.
Раймунд выдохнул. Пошарил на столе, заваленном остатками вчерашней трапезы и пустыми чашками, нашел свернутый комок бумаги, которым, судя по виду, вытирали что-то – не то кровь, не то томатный соус. Развернул, положил перед девушкой.
– Это что за иероглифы? – пригляделась Жен, сморщив веснушчатый нос.
– Это то, что нам надо спросить у Зямы для месье Бомбы.
– Зузан, а ты не мог по-человечески написать?
– Тут всё по-человечески, – развел руками паннонец. – Просто написано человеком-взрывником, а не человеком-человеком. Зяма ваш должен понять. Наверное, – добавил Бомба.
– Вот я и решил, что дешифровки все эти мне, особенно с похмелья, так нужны, что аж зубы сводит. К тому же, мало ли, вдруг купим что, а оно не подойдёт. А то взрывное дело, конечно, не такое уж и сложное, но взрывать трудно.
– Я тоже выскочу, – лучезарно заулыбался Тайво, доверительно дыша перегаром, – а то в доме нет ни капли алкоголя. А пребывать в пошлой трезвости я как-то отвык.
– Скатертью по жопе! – улыбаясь не менее дружелюбно, сказала Женевьева.
– Дети, – тяжело вздохнул Король и пошел варить кофе.

*****

В подъезде их ждал Вуглускр.
Когда Раймунд и Рене с Зузаном спускались по лестнице – он неожиданно шагнул из густой тени в углу, где до того, даже самый пытливый глаз мог различить одну только скучную пыль и порванную паутину ленивого паука:
– Я тут. Привет всем.
Зузан шарахнулся в сторону, чуть не рухнув со ступенек. Его в последний миг спас Рене, ухватив за шиворот. Поставив товарища на ноги, китобой посмотрел на кривой нож у того в руке:
– Давай, ты его спрячешь, а я не буду уточнять, откуда ты его достал, ладно? Шалунишка…
Бомба, смутившись, щелкнул замком и упрятал складник за пояс на спине.
– Привет, – кивнул Пианист, ни капли не испугавшийся нежданного появления. – Давно ждёшь?
Вуглускр пожал плечами и не ответил.
– Поднялся бы сразу, – продолжил Раймунд.
– Зачем? Рано или поздно спустились бы.
– Логично… А вдруг до вечера ждать бы пришлось?
– А какая разница? – удивился Вуглускр. – Тут тепло, мухи не кусают, порожек удобный. Жди в свое удовольствие. А к вам сунешься, завтракать заставят. И руки мыть.
– С этим у нас серьёзно. Жен прямо-таки показательную гигиеническую диктатуру развела! – хохотнул спускавшийся последним Тайво. – Привет, упырёныш!
Вуглускр посмотрел на эльфа и улыбнулся одними губами – верхняя часть лица осталась неподвижной:
– И вурдалак здесь, как погляжу.
– Слова какие выучил! – захохотал поручик и полез обниматься. – А то всё легарой лангедокской материл!
– Никогда не думал, что могу обрадовать варёного пескаря одним своим видом, – невозмутимо принял Вуглускр объятия Тайво, вежливо похлопав его по плечу.
– Вот за что я тебя люблю, – Тайво выпустил парня из объятий, – так это за искренность! А то эти вот, – эльф кивнул на остальных, – сволочью называют только спьяну. А пока трезвые, все вееежливые такие! Аж противно.
Компания, неожиданно увеличившись, планы все же не поменяла. Веселый эльф, как он выразился – «Атипично похмельный», покинул их ряды на следующем перекрестке, с радостным гиканьем устремившись в распахнутые двери винного магазина. Пианист проводил его хмурым взглядом, но промолчал. Зузан, разумеется, тоже ничего не сказал.
Раймунд, Дофин, Бомба и совершенно неприметный парень с чудны́м прозвищем Вуглускр пошли дальше, к трамвайной остановке. По пути Зузан то и дело украдкой посматривал на новичка, стремясь составить о нём первое впечатление… И диву давался. Не человек, а окатыш из ручья. Намыленный. Взгляд так и соскальзывал – вот просто не за что уцепиться! Средний рост, средний вес, средней длины, как у большинства, причёска, и такой же средний костюм. Даже лицо, и то – среднее. Будто взяли дюжину местных, скомкали и вылепили одного, похожего на всех сразу. Посади десяток свидетелей перед тюремным рисовальщиком, да прикажи надиктовать приметы – рисовальщик по описаниям десять непохожих портретов нарисует.
Идеальная наружность для вора. Или шпиона. Одна только приметная деталь оказалась у месье Вуглускра: одинокая седая прядка в чёрных волосах надо лбом. Впрочем, то ли это взаправдашняя седина, то ли краска, а то ли просто в побелке вымазался, пока в подъезде терся.
Взрывник ухитрился глянуть Вуглускру в лицо на свету, и разочарованно скривился – разумеется, сугубо мысленно. Была последняя надежда, что хоть глаза как-то приметны. А хрен там! Карие, как и у практически всех местных. А Бомба-то надеялся! Думал, будут разноцветными. Или вообще, пол-глаза – синева, вторая – зелень. Видел такое чудо один раз, но запомнил навсегда…
– Что такое, месье Зузан: у меня кровь в углу рта присохла? – бесцветным голосом спросил Вуглускр. Зузан, спохватившись и устыдившись, отвернулся. Потом до него вдруг дошло, он вздрогнул и диковато взглянул на Вуглускра. Безликий парень, перехватив его взгляд, улыбнулся – так невыразительно, что невозможно было понять, шутит он или говорит всерьёз.
На трамвайной остановке было пусто. Судя по расписанию на побитой табличке, они то ли изрядно опоздали, то ли, наоборот, поспешили. Следующий трамвай должен был прийти в лучшем случае, минут через десять-пятнадцать. Пианист скептически посмотрел на часы, щелкнул крышкой и убрал брегет в карман:
– Ждём.
– Вот надо было еще чутка посидеть, – зевнул Рене.
– Тут сиди, – кивнул Раймунд на высокий поребрик вокруг платформы.
– Жопу отморожу, – скривился Дофин. – А то и застужусь, детей потом не будет…
– Тайво на тебя нет, – хмыкнул майор. – Он бы сейчас про обморожение жопы порассказал бы всякого!
– У него голова отморожена!
– Не без этого.
Вуглускр коснулся рукава Пианиста:
– Для дела звал?
– Разумеется, нет! Как ты мог подумать?! Что, я не могу старого друга пригласить пропустить пару кружек пива? – Раймунд панибратски похлопал безликого парня по плечу. Тот расплылся в жуткой неестественной улыбке:
– Можешь не продолжать, я тебе верю.
Бомба втихаря ткнул Дофина локтем:
– Это с ним что вообще?
– Он всегда такой, – тихо сказал Рене. Зузан припомнил, что где-то он уже это слышал: ну, да, не далее, чем вчера, в отношении Тайво. Да уж… наградил Царь Небесный компанией, один другого страньше.
– Значит и от пива откажешься? – деланно всплеснул руками Пианист.
– Я что, похож на контуженного?
По мнению Бомбы, именно на контуженного на всю голову Вуглускр и был похож; но вслух он предпочел ничего не говорить. Ну его: укусит ещё! Странное дело, на первый взгляд серый, неприметный парень казался безобидным – куда там до растрёпанного, взбалмошного Тайво, или даже внешне добродушного и улыбчивого Короля, у которого в прищуре маленьких глазок нет-нет, да и сверкнёт прицел бронеходной пушки. Но если присмотреться… Зузан почувствовал себя канарейкой, которая купает клювик в рудничном газе.
– Ладно… Конечно, для дела. Ничего от тебя не скрыть!
– Это радует. А то скучно.
Прозвучало так, что у Бомбы по спине побежали холодные струйки – так бывало, когда вдруг начинала трещать крепь, проседая под подвижками тысяч тонн породы.
– Что за дело?
– Весёлое, тебе понравится. Если не возражаешь, детали расскажу чуть позже.
– Мне уже нравится!
Продребезжал по разболтанным рельсам трамвай, остановившись у платформы. Компания разбрелась по вагону в поисках сидячих мест – ехать далеко, лучше ноги поберечь.
Сев на соседнее с Дофином сиденье, Зузан тихо спросил:
– Слушай, а почему имя такое странное? И вообще, это по-каковски? Вуглускр…
– Это прозвище. Так-то его Вивьеном зовут.
– Ладно, а прозвище тогда откуда?
– А, да ничего особенного. Он когда-то, ещё до службы, встречался с одной белошвейкой. Её все Мышкой звали: меленькая такая, востроносая. Они угол снимали у мадам Жофруа на Леонской улице…
– И что с того?
– Что непонятного-то? – удивился Дофин. – Кто трахает мышь в углу?
– А я почём знаю?
– Вуглускр же! – торжествующе заявил Рене. – Стыдно элементарных вещей не знать. Понаехали, понимаешь!
– Понаоставались! – парировал Бомба, до глубины души пораженный изысками столичной лингвистики.
Трамвай проехал несколько остановок, прежде чем Зузан решился на следующий вопрос:
– Говоришь, «до службы». А он где служил? С Пианистом? Тоже из егерей?
– Вроде, нет. По крайней мере, Раймунд говорит, что не сослуживцы.
– А где тогда?
– А хрен его знает. Как-то боязно спрашивать. Только и обмолвился однажды, что воевал… а где, когда и с кем – поди знай! – Рене пожал плечищами. – Вернулся такой вот, замороженный, словно кусок льда вместо сердца. Так что мы его стараемся не расспрашивать ни о чём: мало ли…
– Боитесь, что прирежет? – уточнил Зузан.
– Хуже. Боимся, что расскажет.
Впечатлённый Бомба предпочёл умолкнуть и отвернуться, сделав вид, что ему крайне интересно творящееся за окном. А меж тем на утренних улочках всё было как всегда… Впрочем, нет – чаще обычного мелькали жандармские мундиры, несколько раз прокатили блиндированные локомобили. Один раз на остановке в вагон зашёл добрый десяток жандармов, и Зузан внутренне сжался, на миг решив, что это за ними: но хмурые ажаны проехали пару остановок и сошли так же дружно, как и вошли. А вскоре за окнами замелькали деревья и скрыли городской пейзаж
Наконец долгий путь под стук колёс, звонки колокольчика и монотонный бубнёж кондуктора закончился. Трамвай остановился посреди леса.
– Бульвар Марксан! – объявил кондуктор.
– А, чёрт! – вскинулся задремавший было Пианист. – Выходим!
Компания вывалилась из трамвая чуть ли не в тот момент, когда он тронулся. Замешкавшегося Бомбу кондуктор проводил парой ругательств. Его поддержали и некоторые пассажиры, по чьим ногам пробежались засони.
Оказавшись на миниатюрном перроне – единственном островке цивилизации среди густых зарослей липы, путешественники очумело трясли головами, растирали заспанные лица. Поездка через полгорода на медленно трясущемся трамвае – очень увлекательное приключение! Главное, от зевоты челюсть не вывихнуть.
Придя в себя, компания огляделась.
– А тут красиво, – сказал Рене. – Зелень такая…
– Настоящая. Не выгоревшая. И листочки, прям липкие на вид.
– На ощупь тоже.
– Люблю весну! Больше всего на свете!
– Все любят, – ответил Пианист, с тревогой глядя на неожиданно одухотворённого китобоя. – А ты как ее любишь, больше мамы, или больше папы?
– Больше кальвадоса, – окрысился Дофин.
– А, ну это неплохо, – покивал Раймунд. – Это в тебе просыпаются архетипы, память прошлых поколений и прочие метафизические симптомы, основанные на подавленном сексуальном влечении…
– Чего, блядь?! – лирическое настроение окончательно покинуло Рене.
– Вот, – ткнул в него пальцем Вуглускр. – Все симптомы налицо, профессор! Агрессивность выше нормы. Плюс к тому повышенная возбудимость, колебания темперамента от меланхолического к холеричному, дрожанье зрачков и рук…
– Обёртывание мокрыми простынями?
– Предлагаю месмеризм! И напряжение повыше! Чтоб искрило меж ушей!
– А не проще стукнуть киянкой по затылку? В Соединённых Штатах вполне применимый метод обездвиживания!
– Фи, коллега, как грубо! Проще тогда уж кувалдой промеж глаз!
Ошарашенный Бомба переводил взгляд с Пианиста на Вуглускра. Было сложно поверить, что такой вот… тусклый мышеёб способен перекидываться с бывшим майором столь хитрыми терминами, взятыми из заковыристой науки. Да притом с таким серьёзным видом, что смех сам собой рождается! Не был ли новый знакомый в прошлом каким-нибудь легендарным клоуном из Дю Солейль?
– Пардон, господа, – прервал «консилиум» Рене. – Сперва я вам обоим предлагаю сходить нахер…
– Вот, о чем я и говорил! -–мерзко хихикнул Пианист. Зузан на месте китобоя уже бы не сдержался и засадил крюка в майорово ухо. Но Дофин лишь продолжил:
– Вы, прежде чем интеллектом давить, сперва подсказали бы, что такое архетипы. С чем их едят, и на кой их вообще выдумали?
Пианист подумал, наморщив нос. Метко плюнул в урну, торчащую у края платформы:
– Если в двух словах, то структурный элемент коллективного бессознательного.
– Да ты издеваешься…
– Напомнишь, дам книжку почитать. Правда, оторвана обложка, поэтому не знаю, кто автор. Но разбирается. То ли воевал, то ли часто били по голове. Там всё довольно подробно расписано, на языке, понятном даже ефрейтору. Так что ты точно разберёшься. Главное, не пробуй применять знания на практике.
– А то что?
Раймунд коснулся тонкого шрама, пересекающего левую бровь:
– Ничего хорошего.

Впечатление, что трамвай высадил их посреди дикого леса, оказалось обманчиво. Стоило присмотреться, и тут же нашлась широкая тропа, тщательно утоптанная и замощенная битым стеклом, окурками и прочими следами человеческого бытования. Пройдя по ней не больше двадцати шагов, компания снова оказалась в цивилизации. К сожалению, на самых её дальних подступах.
Вокруг тянулись покосившиеся сараи, дырявые заборы, полуразрушенные дома… Однако Пианист шел уверенно. И все прибавили шаг, чтобы не отстать от длинноногого майора. Ищи потом дорогу в этом ржавом и гнилом лабиринте!
На удивление, «Ржавый пояс» кончился очень быстро, оказавшись скорее «пояском». Через полдюжины кварталов развалюхи сменились двухэтажными домиками, сверкающими хорошо оштукатуренными и свежеокрашенными стенами. Затем начали появляться и редкие трёхэтажные громады из красного кирпича, на несколько парадных, с проложенными меж ними мощёными дорожками. Даже дворник в фартуке с начищенной бляхой шуровал метлой поперёк тротуара.
– Я так понимаю, тут где-то завод? – спросил Дофин. – Коммуналки пролетариату, отдельные квартиры – клеркам и прочим людишкам умственного труда?
– Он самый, ага. «Шнайдер и Компания».
– Пушки, да? – со знанием дела поинтересовался Рене, углядев в промежутке меж отдалёнными домами высокий забор с колючкой поверху.
– И пушки, и станки, и кое-что по электричеству.
– Они даже детонаторы делают, – закивал Бомба. – Замедление у них выставляется криво, раз на раз не приходится.
– Не бахают?
– Бахают. И очень громко. Но плюс-минус пара секунд. Иногда можно не успеть добежать.
– Вредители!
– Мы их так и называли – «враги трудового народа»!
– Хорош, революсьонарьос! – оборвал Пианист. – Пришли.
Судя по вывеске и витринам, таинственный Зяма обитал в обширном магазинчике универсального характера. Тут тебе и скобяные изделия, и хлебобулочные, строительные и прочая мануфактура.
Не успел звякнуть колокольчик над дверью, как к ним наперерез кинулся плюгавенького вида паренёк с оттопыренными ушами и рыжей непослушной шевелюрой. Посетителей он атаковал с непринуждённостью хорошо дрессированного волкодава. Но Пианист опередил, не дав выпалить заготовленную фразу:
– Хозяин на месте?
– Самуил Аристархович обедают, – почтительно произнес юный приказчик, экономно проглотив не пригодившиеся слова.
Раймунд ласково улыбнулся, взял побледневшего паренька за пуговицу и, столь же лучезарно скалясь, произнес:
– Передай Зяме, что Пианист пришел. И просил передать, что желает этому поцу подавиться рыбой фиш.
– Не дождешься, подлый ты гой!
Из-за прилавка, заваленного всевозможной рыбацкой снастью – Дофин презрительно скривился при виде неё – как кукольный Пимпернелло в уличной постановке из-за кулисы, поднялся сам Зяма-Самуил.
Бомба устало удивился. Встреть в городе, и не скажешь, что не халлисианец – на вид типичный местный. Не настолько, конечно, типичный, как Вуглускр, лицо которого Зузан напрочь забыл, хотя видел миг назад. А так – среднего роста, темноглазый и темноволосый шатен с быстрыми движениями и сухим лицом. Ни пейсов, ни лапсердака, ни тюбетейки. Разве что глаза могли выдать: излишне грустным выражением, столь характерным для народа аидов, сперва потерявшего родную землю, потом вернувшего-таки её себе, а потом – выжитого с неё своими же сородичами, взбесившимися на почве веры.
Но мало ли поводов для печали у порядочного аида? Один из них – пришли какие-то «хайем» (по-ихнему, инородцы), отвлекают от обеда и ничего не покупают!
– Я очень усидчивый, – кивнул ему Пианист. – И вообще, мы пришли по делу, как понимаешь. У вас продаётся словенский шкаф?
– И даже чугунные гири найдутся, если есть потребность потратить на них немножечко денег, – посуровел Самуил, – Вас же, как понимаю, не выгнать?
– Даже если ты свой обрез достанешь. Тот, что под прилавком, – уточнил майор.
– Нас обрезом не испугать, – выпятил грудь Рене. – У нас и свои найдутся!
– Да шо вы говорите?! А на вид и не скажешь, казалось бы, такие приличные молодые люди!.. Мойше, следи за порядком, – приказал Зяма лопоухому, – мы до кабинета сходим.
Юный приказчик кивнул, всем видом изобразив стойкого оловянного солдатика.

Tags: Эмеральд-Экспресс
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments