irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Category:

Глава 15. Портвейн и анархия

08.04.1893г. от В.
<За 38 дней до…>

Хозяин пивной «Старый Кот», что на углу Сенной и Садовой улиц, нервничал и волновался. И было из-за чего! Обычно многолюдный людской поток, исправно меняющий деньги на выпивку и скудную закуску, сегодня был изумительно тощ. С утра забежали несколько кочегаров, наскоро выхлебали по бутылке «женевы», и всё!
Толстый Пьер мерил шагами пустой зал, огрызаясь на неповинную, но весьма раздражающую прислугу, и ждал добрых вестей. Внутренне готовый на любые.
Ни к чему хорошему не приведут все эти политические забавы и развлечения!
Судя по тому, о чём последние пару дней шептались, обсуждали и во всю глотку орали за столами, железнодорожники собрались проводить какой-то митинг. Вручить требования, так сказать, обсудить некоторые трения, возникшие между руководством и рабочими… Планировалось на сегодняшнее утро. И сколько тот митинг тянется-то уже?!
Пьер страдал в неведении – а перед глазами щёлкал крутящимися колёсиками арифмометр, отсчитывая упущенную за сегодня прибыль. Халл к халлу, десятка к десятке, сотня к сотне… Ужас! Разорение! Нищета!
А если там случилось что? И митинг перешел в бунт? А вдруг карательная облава теперь планируется, а ему и не сказали, забыв?! Несколько раз мимо окон «Кота» под стук копыт по брусчатке стремительными тенями проносились жандармы, и тогда Пьера передёргивало от ужаса – но ажаны не спешивались, внутрь не заглядывали. Добавляя лишнего беспокойства: а вдруг они прямо сейчас концентрируют силы, накапливают резервы, чтобы потом – раз, и перевернуть всё вверх дном, разнесся кабак по кирпичику! А что? Раз тут бунтовщики собирались, значит, тут их штаб. А Толстый Пьер, стало быть – вождь и вдохновитель. Законспирированный.
Пьер хватался за сердце, представляя себя болтающимся на виселице; несколько раз грузно оседал на табурет, задыхающимся голосом требуя то лавровишневых капель, то рюмку джина. Вокруг него бегали повар с двумя разносчицами, уговаривая, что все не так уж плохо, и зря он на ночь читает столько реакционных газет. А что делать, вздыхал толстяк, если других нет? Вообще никаких не читать! – радостно подсказывали утешители. В качестве же снотворного, лучше использовать сборник указов нашего великолепного и многомудрого правительства!
Будущая жертва режима потела, бледнела, норовила упасть в обморок, но всё не падала.
Меж тем над пивной нависла неотступная, как грозовая туча, тень тревоги. Где-то в других районах города происходили неведомые, но зловещие события – несколько раз ветер доносил отзвуки далёких многоголосых криков и переливы жандармских свистков. К полудню всё стало ещё тревожней: вдали завыли сирены, и выбежавший на улицу Пьер увидел в небе силуэты плывущих над городом жандармских дирижаблей. По крышам громом прокатились отдалённые грозные приказы, усиленные громкоговорителями.
Пьер дрожащей рукой натряс себе полрюмки капель, прежде чем его немного отпустило. Умаявшись тягостным неведением, он впервые за последние лет пятнадцать добыл из-под стойки пачку папирос и спичечный коробок. Но когда трактирщик вышел на порог покурить, то увидел такое, отчего зажжённая уже папироса выпала из пальцев на тротуар. На юго-востоке в небо столбом валил чёрный, жирный дым.
– Эй, малой! – не выдержав, Пьер преградил пузом дорогу мальчишке-оборванцу, бежавшему по улице. – Что там горит?
– Дак собор же! – радостно осклабился гаврош, блеснув белыми зубами на чумазой мордашке. – Дай папиросочку, дядь!
– А-а… кто поджёг? – севшим голосом уточнил толстяк.
– Дак жандармы! – в восторге сообщил малец; и, обогнув Пьера, умчался прочь по своим беспризорничьим делам. Не иначе, нести горожанам шокирующие вести. Поморгав, Пьер запоздало осознал, что мальчишка выхватил у него из руки всю пачку папирос. Впрочем, услышанное так ошеломило трактирщика, что гаврош мог запросто пырнуть заточкой и обчистить карманы – он бы и не заметил. Если бы, конечно, ржавый клинок смог бы пробить засаленный фартук и толстый слой жира.
Вернувшись в пивную, Пьер уселся за стойку, уставился на дверь и тоскливо стал ждать, кто появится на улице. То ли новые жандармские патрули, то ли чеканящие шаг армейские колонны с колышущимся над головами лесом штыков, а то ли революционные толпы под трепещущими простреленными знамёнами, орущие бунтарские лозунги. Раз уж дошло до того, что жандармы святой храм жгут – видать, конец всему настал…
Впрочем, тревоги оказались напрасными. Никто за Пьером так и не пришёл.
А ближе к вечеру, когда солнце покатилось на закат и тени вытянулись, наконец-то начали появляться клиенты. Но утешения не принесли. Да, гости исправно пополняли кассу, оставляя монеты и банкноты. Но их вид! Их разговоры! Их планы!..
Неумело перебинтованные, с подбитыми глазами и свернутыми носами, угрюмые паровозники хмуро наливались под самую завязку, раз за разом вспоминая и переживая произошедшее.
Толстый Пьер порхал меж столами радостной бабочкой, в душе будучи пчелой с вырванным жалом – судя по доносившимся до него обрывкам разговоров, из которых мало-помалу сшивалась безрадостная картина произошедшего, ничего хорошего звучащее не сулило. Признают «Старого Кота» штабом восстания, ох и признают… И отправят Пьера в Гвиану. Кормить собою комаров и пиявок, под жарким дождём, по уши в грязи! Уж поди, Толстого Пьера им надолго хватит; хотя, по слухам, там и комары с кулак величиной…

*****

С митингом всё пошло не по плану. Вернее, оказалось, что и плана-то, как такового не было!
Те, кто громче всех кричали про эксплуататоров, насилие над личностью и прочее, сегодня утром вообще не появились у ворот депо.
Паровозники пришли с самого утра, чуть засветлело, как и обещали – уж на чугунке-то слово держат! Потоптавшись по холодку и не увидев никого из вождей, разошлись по окрестным кофейням и кабакам (тут у Пьера чуть приступ не случился, когда он представил, сколько ЕГО денежек досталось неведомым негодяям, которым повезло оказаться в столь удобном месте в столь нужное время…).
У депо осталось с десяток новичков и подростков – сообщить потом, если хоть что-то начнется. Началось через пару часов, когда все-таки начали подходить студенты и прочая высокодуховная молодежь. Но началось совсем не так, как виделось в радужных мечтах!
Толпа собиралась у ворот, стекаясь ручейками из переулков. Одни были хмуры и решительны, другие успели подогреться выпивкой, блестели глазами и отпускали солёные шуточки – с каждым новым подошедшим градус взрывоопасности толпы повышался ещё на чуть-чуть. Бастующие широким полукругом обступили ворота, развернули транспаранты, подняли над головами плакаты на шестах.
«ДАЁШЬ ДОСТОЙНУЮ ЗАРПЛАТУ!», требовали грубо намалёванные лозунги. «НЕ ПОЛУЧИМ ПРИБАВКИ – НЕ ПОЙДУТ ПОЕЗДА!» «ПЛАТИТЕ ЗА СВЕРХУРОЧНЫЕ!». Очень много было символики мятежных железнодорожников – скрещённые молот и разводной ключ в круге.
Идейные студенты, начитавшиеся бунтарской литературы, завсегдатаи вольнодумских кружков, выдвигали более заумные лозунги. «ЗА СОЦИАЛЬНОЕ РАВЕНСТВО!» «ДОЛОЙ ПРОИЗВОЛ ОЛИГАРХИИ!». Некоторые, распалённые восторгом от собственной смелости (как же, вышли против тирании власти, осмелились, дерзнули!..), пытались вести агитацию в рядах работяг. Слушали их где с ухмылками, где с недоумевающими рожами, но были и те, кто внимал и даже задавал вопросы. Молодежь ответить могла не на все, а некоторые ответы вызывали лишь смех.
Одновременно начали подходить и жандармы. Синие мундиры без разговоров выстраивались в оцепление, не сводя с толпы хмурых взглядов. Пару раз подъехали младшие офицеры на пыхтящих пароциклетах, вполголоса раздали указания и умчались прочь, оставив за собой шлейфы чёрного дыма.
Люди стояли с транспарантами и плакатами в руках, напряжённо ожидая, что же будет дальше. Ожидаемой организации митинга не было, и каждый втайне колебался, опасаясь сделать что-нибудь, что зажжёт остальных – и в то же время надеясь, что кто-то наконец скомандует что-нибудь дельное. Выдвигаться шествием ко дворцу Парламента, или скандировать лозунги, или уже расходиться по домам. Впрочем, были и те, кто недовольным ропотом подогревал ненависть остальных к собравшимся жандармам, к ненавистным мундирам, явившимся сюда защищать богатство толстопузых хозяев железнодорожных компаний.
Далеко не только лишь люди стояли в толпе. Среди демонстрантов ростом и лицами выделялись и полукровки – коренастые полугномы, полуорки с рублеными чертами рож и выпирающими клыками. Были и несколько чистокровных гномов и гоблинов, и даже полуэльф из учётного отдела – нервный, как все полуэльфы, поминутно поправлявший очки и не выпускавший из-под мышки толстой бухгалтерской книги. Над ним посмеивались, но не гнали.
Меж оцеплением и демонстрантами бродили явившиеся на рассвете на работу – и с удивлением обнаружившие митинг. Некоторые ворчали под нос, а то и окликали демонстрантов, призывая не валять дурака. Особенно драли глотку штрейкбрехеры, заранее купленные начальством:
– Окститесь, придурки! Вы кого послушали? Тех болтунов из «Рабочего Союза»?
– Закрой пасть, Джоу, псина шефская! Сколько бабла тебе отвалили, чтоб ты тут тявкал?
– Ах ты сучий потрох! Да я тебя!..
– Ну-ну, беги, нажалуйся боссу! Будто мы не знаем, что ты стукач сраный!
– Надо было тебя вовремя ломами по хребту отходить!..
– Мужики, серьёзно, ну не балуйтесь… Вышли-то вы, а влетит-то всем!
– Не бойтесь, товарищ! Присоединяйтесь к рабочему движению! Когда мы вместе, то пусть жирные капиталисты страшатся нас, а не мы их!
– Га-га-га! Молодец студент, верно сказал!
– На, щегол, глотни пивка!
– Серьёзно, Йохан, айда к нам! Не ссы, однова живём!
Агитаторы ободряющими криками призывали сослуживцев присоединяться к митингу. Многие действительно влились в толпу, вопреки возмущённому ору штрейкбрехеров. Жандармы делались всё мрачнее, а толпа всё больше распалялась от неопределённости: чему способствовали товарищи, приносившие под полой бутылки пива и джина – те мигом расходились по рукам. Стрелка на незримом манометре по волоску, но неуклонно ползла на красное…
Взрыв должен был случиться. И он прогремел.
Когда первый оратор забрался на фонарный столб, к нему кинулись ажаны – задержать, арестовать, пресечь… Орущего бунтарские лозунги студента ещё только тащили со столба за ноги – а уже прозвучали призывные вопли. На выручку кинулись паровозники, изрядно «подогретые» за долгое ожидание. Затрещали первые свернутые скулы и пролилась первая кровь - пока что из разбитых ртов и носов.
Жандармы схватились за дубинки и свистки. Паровозники взялись за кастеты, цепи, ключи…
Закипела драка.
На выручку к избиваемым ажанам ринулась проходящая мимо полурота Внутренней Стражи, идущая на стрельбище. С винтовками, штыками и боеприпасом. В стороне не остались и дворники с угловыми. Но первые прогремевшие выстрелы – пока ещё в воздух – не устрашили толпу:
– А-а, суки! С оружьем, на гражданских?
– За боссовы деньги?!
– Ебашь уёбков!
– Круши гадов!
– Круши-и!!!
Отхлынув, паровозники сбились в рыхлое каре, ощетинившись трофейными винтовками, досками, выломанными из заборов и лавок, и начали пятиться от депо, выползая на проспект.
Солдаты, обалдевшие от такой наглости, попытались было вернуть казенное оружие. Но толпа, слепой и безумный монстр, вместо того, чтобы по-прежнему отступать, ударила им навстречу, стоптав пару десятков «внутряков».
И над головами забастовщиков, на штыке отбитой у врага винтовки, впервые взвилось лихое и страшное бунтарское знамя, после которого уже не было дороги назад. Чёрное, как ночь, знамя анархии.
Полуэльф-учётчик, скорчив страшную рожу, отшвырнул свою книжищу. Книга распласталась на мостовой, шелестя на ветру страницами, в которых была прорезана на всю толщину прямоугольная ниша. А полуэльф вскинул выхваченный из книжного тайника револьвер и с воплем пальнул в воздух.
Остальные стражники побежали. Почуяв слабину врага и вкус победы, рабочие кинулись за ними, разорвав и без того непрочный строй. Весь проспект покрылся многочисленными очагами драк.
А жандармы всё прибывали. Неизвестно, какие слухи донеслись до префекта, но к депо на машинах и попутных трамваях стягивались вообще все наличные силы органов правопорядка. Жандармские блиндированные локомобили, гнусаво сигналя, мчались по улицам. Начали поднимать по тревоге гарнизон…
Жандармские силы действовали решительно и стремительно, а главное – по плану, которого у бунтарей не было. Синие мундиры разрезали толпу, отсекая демонстрантов друг от друга. Конные жандармы на гарцующих лошадях награждали противников ударами сабель по головам – спасибо, что хоть в ножнах. Отдельные «отряды» рабочих окружили, и жестоко повязали, с размаху втыкая головами в булыжник и охаживая сапогами по рёбрам.
Части удалось пробиться, отмахиваясь от наседающих врагов. Больше всего вреда нанесли смазчики с северного луча – бретонцы, все как один. Каждый с молотком или куском трубы. Немало жандармских голов треснуло под их могучими ударами! Они даже сумели отбить у ажанов знаменосца. Парня, размахивающего черным флагом, подняли на плечи и понесли вперёд под ликующий ор.
И, вторя кличам рабочих, со стороны проспекта донёсся слитный рёв. Обернувшиеся на звук жандармы спали с лица, а митингующие радостно завопили. По улице, перекрыв её по всей ширине, катилась толпа орков!
Орки в столице (равно как и в людском обществе вообще) всегда пребывали где-то на дне цивилизации, в отличие от устроившихся куда лучше гоблинов, и даже троллей. Дикие, громадные, свирепые, необузданные в ярости, они не имели шанса подняться выше чернорабочих, наёмных громил и охранников. И на железной дороге служили кочегарами, шпалоукладчиками и грузчиками. Но сейчас, когда назрел протест, клыкастые охотно вписались. Хуже-то, уже не будет. Некуда!
Всего на митинг (да какой уже митинг – побоище!) явилась почти сотня орков. Зеленошкурые пёрли по проспекту, ревя и потрясая дубинами, ломами и тесаками из грубо заточенных кусков металла. Все до одного нагие по пояс, одетые лишь в боевую раскраску. Как деды и прадеды на бескрайних равнинах Великой Пушты перед боем разрисовывали себя племенными узорами и расписывали заклинаниями от пуль и штыков – так орки-железнодорожники намалевали на рожах и торсах скрещённые молот и ключ, нанесли на шкуру лозунги с плакатов (нередко с ошибками, но какая разница?)
Орки шли не затем, чтобы выкрикивать лозунги и стоять с транспарантами. Они шли драться.
Конные жандармы поскакали навстречу зеленошкурым… И натянули поводья, подняв коней на дыбы, когда передние ряды орков дружно припали на одно колено и частоколом выставили перед собой пики. (По пути отряд распистонил ограду богатого особняка, разодрав на чугунные прутья с коваными наконечниками). А в следующий миг задние ряды взмахнули пращами – и на жандармов обрушился гвоздящий ливень гаек, болтов, костылей и кусков шлака.
– Лах-тар агар-р-р!
– Слава Орде!
– Ва-а-а-аргх!!!
Под древние боевые кличи предков, реальных и мифических, орочья рать ворвалась на поле брани, смешав жандармские ряды. Кони захрапели, понесли, сбрасывая седоков. Под ударами кулаков и обрезков труб ажаны валились на мостовую, расползались, подвывая от ужаса и боли. Могучие ручищи раскачивали и опрокидывали жандармские локомобили.
Плечистая девица-орчанка с повязанной по-пиратски красной косынкой на голове, яростно и весело хохоча, крушила врагов дубинкой из обломка рассохшейся шпалы. Какой-то «внутряк», уже прицелившийся было, при виде её раскачивающихся грудей изумлённо разинул рот и опустил винтовку – и тут же кувыркнулся с ног долой, получив удар в ухо…

Усатый жандарм в полковничьем мундире, украшенном серебряным шитьём, прижал к уху телефонную трубку и с мрачным лицом вслушивался в доносящиеся сквозь треск и шорох команды. Стоящие перед ним навытяжку офицеры тщились разобрать хоть слово.
– Да, – наконец разомкнул челюсти полковник. – Слушаюсь, господин префект. Будет исполнено. Непременно учтём, да, – положив трубку, он поднялся из-за стола, упершись в крытую зелёным сукном столешницу обеими руками.
– Велено прекратить беспорядки в кратчайшие сроки. Нам дали разрешение на применение спецтехники и особых отрядов, – полковник шумно выдохнул, а затем пугающе улыбнулся. – Ну, ребята, давненько мы не брали в руки шашек – пора бы исправить!

Когда над городом гнусаво завыли сирены, рассыпавшиеся по улицам митингующие вскинули головы, заслоняя глаза ладонями.
На мостовые легли длинные тени. Из-за гребней крыш выплывали дирижабли. Небольшие, с трёхместными гондолами под брюхом и жандармскими эмблемами на боках надутых баллонов. Винты за кормой рубили ветер лопастями.
– ВНИМАНИЕ! – загремел из рупоров по бокам гондол жестяной голос. – ЖИТЕЛИ СТОЛИЦЫ! В СВЯЗИ С ТЕКУЩИМИ БЕСПОРЯДКАМИ, ПРИЗЫВАЕМ ВАС СОХРАНЯТЬ… – записанная на фонограф речь молотом гвоздила по улицам и по ушам, перекрывая вой сирен. В окнах дребезжали стёкла; жильцы спешно захлопывали ставни и задёргивали занавески.
– ПОПЫТКА УКРЫВАТЕЛЬСТВА МЯТЕЖНИКОВ ИЛИ ПОМОЩИ ИМ БУДЕТ РАСЦЕНИВАТЬСЯ КАК ПРЕСТУПЛЕНИЕ! – ревели голоса. Дирижабли плыли над городом, и за ними тянулись тающие шлейфы дыма из выхлопных труб. На бортах гондол мерцали сигнальные вспышки – пилоты подавали наземным наблюдателям сигналы, указывая местонахождение забастовщиков.
Одновременно с этим в конце улицы показались новые отряды жандармов. Наступающие несли перед собой прорезные железные щиты. Рабочие, подбадривая себя и товарищей боевыми кличами, устремились вперёд – но за десяток метров до противников жандармы неожиданно натянули на лица резиновые газозащитные маски, разом превратившись в лупоглазых чудовищ. Передние ряды упали на одно колено и подняли щиты, образовав железную стену. А затем через их головы полетели курящиеся дымом газовые шашки – и взорвались в толпе.
Белёсые клубы расползлись в стороны, окутывая растерянных работяг. Мятежники давились кашлем, падали на колени и тщетно размазывали по лицам слёзы и сопли, хлынувшие ручьями. А безликие жандармы уже ринулись в едкое марево, охаживая всех без разбору дубинками.
– ПОПЫТКА УКРЫВАТЕЛЬСТВА ЗАЧИНЩИКОВ И ЛИДЕРОВ МЯТЕЖА, ЛИБО ПОМОЩИ ИМ, – громыхало в небесах над побоищем, – БУДЕТ РАСЦЕНИВАТЬСЯ КАК ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА! ПРИЗЫВАЕМ ВАС К БЛАГОРАЗУМИЮ И ЗАКОНОПОСЛУШАНИЮ!
Навстречу исполину-орку, с рёвом прущему вслепую сквозь туман на врагов и размахивающему окровавленным тесаком, выступил жандарм в странном, прорезиненном комбинезоне на всё тело. Он выхватил из кобур на бёдрах сразу два пистолета необычного вида: от рукоятей тянулись провода к подвешенным сзади на пояснице цилиндрам, источавшим тихое жужжание…
Пневматические пистолеты хлопнули. Два крошечных гарпуна впились в шкуру орка на груди и плече. А миг спустя верзилу сотрясло, скрючило и опрокинуло на брусчатку разрядом тока, хлынувшим по двум тонким медным проводкам-нитям, что тянулись за гарпунами.
Пускай Халлисиана не чета жестокому Йормланду, где давят протесты железным каблуком и расстреливают демонстрации из пулемётов. Но всё же местная жандармерия знала своё дело, и всегда готова была встать на стражу порядка, установленного знатью и богачами. И теперь пришёл час напомнить об этом забывшейся черни.
Те мятежники, кому удалось вырваться из распустившихся ядовитыми цветами сразу на нескольких улицах и площадях газовых ловушек, рассосались, расточившись по паутине узких, грязных улочек. Охая, кряхтя и плюясь выбитыми зубами… Привалившись к стенам, укрывшись за мусорными баками, они с ненавистью и страхом косились вверх, туда, где карающими ангелами-наблюдателями реяли дирижабли.
– ВСЯКОЕ СОБРАНИЕ НАРОДА БУДЕТ РАСЦЕНИВАТЬСЯ КАК ОТРЯД МЯТЕЖНИКОВ! – проревел дирижабль. – НЕ СОБИРАТЬСЯ ВМЕСТЕ БОЛЕЕ ЧЕМ ПО ПЯТЬ ЛИЦ, ПОВТОРЯЕМ…!
– Да завали уже ебало! – прорычал коренастый человек в потрёпанном сером пиджаке без рукава, с лицом, замотанным от газа мокрым платком: лишь глаза под картузом сверкали волчьей яростью. Вытащив из-за пазухи сигнальную ракетницу, мятежник нацелил её в брюхо дирижаблю и нажал на спусковую скобу. Тонкий шнурок дыма протянулся от земли в небо – и крыши на миг окрасила алым полыхнувшая вспышка.
Угоди ракета в надутый водородом баллон, было бы много огня и падающих с неба обломков. Но ракета разорвалась прямо по курсу, залив внутренность кабины красным сиянием. Ослеплённые пилоты-жандармы шарахнулись кто куда, один крутанул штурвал – и дирижабль сменил курс, заваливаясь набок. Винты за кормой замельтешили в два раза быстрее; что-то заискрило в моторных гондолах, чёрный дым повалил гуще – проводка не вынесла скакнувшего напряжения.
Утративший управление небесный летун пошёл над проспектом – туда, где за гладью реки возвышались башни и увенчанный солнцем шпиль собора Светозарной Девы Алиссии. Ползущая по улице тень ширилась, стремительно укрывая дома – дирижабль терял высоту. В затянутой дымом кабине пилот, отчаянно кашляя, добрался до рычагов управления и в последний миг дёрнул за рукоять аварийного сброса. Хлопнули пиропатроны, отстреливая гондолу.
Если бы пилот успел несколькими секундами ранее, гондола с экипажем упала бы в реку. Но сброс произошёл уже почти над собором, и сила инерции взяла своё.
Высадив гигантское, круглое витражное окно четырёхвековой давности над входом, гондола до половины просунулась внутрь собора, к ужасу и изумлению собравшейся паствы – как будто спрашивая: «А что вы тут делаете, добрые люди?» Секундой позже баллон дирижабля, величественно проплыв над крышей собора, наехал тушей на шпиль, смялся по всей длине, лопаясь продольными трещинами – и полыхнуло пламя, окутав кровлю.
Ошеломлённые, оглушённые прихожане с воплями ломанулись на выход, топча упавших. Священник, вмиг забывший про сан и заповеди, лез по головам паствы, завывая от ужаса и путаясь в сутане. Снаружи меж небом и землёй на аварийном канате из брюха гондолы повисли жандармы, не решаясь спрыгнуть. А крыша собора уже пылала, и притвор затягивало сизым дымом.
За рекой взрыв услышали, но не обратили внимания. Всем было не до того. Остатки мятежников искали спасения в подворотнях, дворах, переходах подземки: а жандармы растекались по кварталам, неумолимо выслеживая и преследуя беглецов.
– Откройте! У нас раненый! – дюжий паровозник бил кулаками в закрытую дверь подъезда. Двое его товарищей тащили студента-агитатора; «щегол» был бледен, как снег, поникшая голова в крови. – Откройте, суки!.. Мы ж за вас!.. ради вас!..
А из-за угла, из тающих клубов ядовитой дымки, уже выезжали рысью жандармы в газовых масках, верхом на лошадях, чьи морды также скрывали противогазы. Точь-в-точь преисподние всадники Последнего Дня…

*****

Паникующий Пьер метался по залу наравне с подавальщицами, разнося алкоголь. Мятеж мятежом, а изволь поторопиться, коли такой наплыв клиентов!.. Не забыл и угловой столик в тени, за который уселось трое: парень с девушкой и мужчина постарше.
Все трое жадно пили, бросая настороженные взгляды по сторонам. Судя по их взъерошенному виду и оторванному рукаву серого пиджака мужчины, они были на проспекте. А если взглянуть на разбитые кулаки парня, то становилось понятно, что в стороне не остались.
– А я говорил, что мирным путем у нынешней власти ничего не добиться! – горячился парень, облизывая разбитые костяшки. – Мы же ничего и сказать не успели, как они драться полезли!
– Огонёк, – мягко положила ладонь ему на плечо девушка, – не горячись. Давай смотреть правде в глаза.
– Правде?! – взвился поименованный Огоньком, словно оправдывая свое прозвище. – Да какая тут может быть правда, кроме нашей?! Мы ведь хотели мирно!
– А получилось как всегда, – хмыкнул молчавший до того пожилой мужчина в порванном пиджаке. Чёрные с проседью, жёсткие волосы его переходили в кустистые бакенбарды, обрамлявшие грубое, обветренное лицо со шрамом на щеке; во взгляде сощуренных глаз проблескивало нечто пугающее, почти звериное. Со спинки стула мужчины свисал картуз. – А всё от чего?
– Оттого, что вся организация у вас – через одно место, – с милой улыбкой ответила девушка, снова погладив дернувшегося было Огонька по плечу. – Тихо, тихо...
Тот промолчал, лишь засопел обиженно. Стройный, миловидный, с ясными серыми глазами и буйными золотистыми кудрями чуть выше плеч, Огонёк казался невинным, точно ангел с церковных фресок. Особенно сейчас, когда щёки его залил румянец: юноша вообще легко краснел, обижаясь или смущаясь. Никто бы, взглянув со стороны, не заподозрил, что за плечами этого ангелочка – не крылья, а три удачно проведённых акции и два трупа.
– Ты вот организацию анархистов не критикуй, товарищ Скала, – тихо, но уверенно проговорил мужчина. – Мы, конечно, не так рьяно бомбами швыряемся, как вы…
Скала потупилась. И подмигнула Огоньку, на лице которого мгновенно загорелось щенячье обожание.
– …Но тоже кое-что можем, – закончил пожилой.
Девушка откинулась на спинку стула, обхватив ладонями пивную кружку. Ничего, соответствовавшего прозвищу, в ней – высокой, светлокожей, статной красавице с точёными чертами лица и чуть раскосыми очами, выдававшими отдалённую каплю эльфийской крови – на первый взгляд, не было. Разве что волосы, крупными локонами спадавшие на плечи, были необычного, пепельно-серого цвета. Будто пепел, осевший на вершине отбушевавшего вулкана.
– Кто же спорит, товарищ Волк, – напевно промолвила она, – что ваша организация способна вывести под дубинки жандармов пару тысяч представителей пролетариата… – в глазах девушки сверкнула искорка. – И тут же смыться!
Оба мужчины гневно вскинулись, отодвигая стулья. Волк, вздёрнув губу в зверином оскале, навис над столом: Огонёк всем телом подался ему навстречу, гневно насупив брови, готовый кинуться в драку и заслонить девушку собой. Грохот стульев по полу, впрочем, утонул в окружающем шуме: паровозники, зализав раны на теле, активно взялись залечивать раны душевные, начав орать песни – каждая компания свою.
– Мы же, социал-революционеры, как вы все знаете, крови не боимся. Ни чужой, ни своей! – Скала облизнула пересохшие губы. Взгляд Огонька метнулся за ее язычком влево-вправо, как привязанный.
– То-то, ты первая в переулок дёрнула! – проворчал товарищ Волк.
– Не место девушке в драке! – поспешно заступился Огонёк.
– Почему же? – удивилась Скала. – Если драться надо не кулаками, а идеями, то место в строю найдётся каждому!
Они замолчали, когда мимо протопал багроволицый Толстый Пьер с уставленным кружками подносом. Пот стекал по его лицу прямо-таки ручьями, обильно пропитав блузу на груди и под мышками.
– А ведь беднягу этак удар хватит, – рассеяно проговорил Волк, садясь на место. – Ему бы кровопускание не помешало… – он усмехнулся углом рта, будто одной ему понятной шутке.
– Вот кого надо было в первый ряд ставить! – хохотнул Огонек. – С табуретом вместо щита. За его пузом целый отряд укрылся бы! А ну, подходи, подлый ажан!
Все засмеялись, представив запыхавшегося жирдяя, который словно боевой слон проламывает жандармский строй, насмерть затаптывая упавших неудачников. И только кровь вперемешку с мозгами течет по грязной мостовой…
– Ладно, – сверкнула лучистыми глазами Скала. – Во-первых, я предлагаю допить пиво и потихонечку сматываться отсюда. А то наши дорогие жандармы хоть и туповаты, но все же могут догадаться зачистить район. А во-вторых, пока нас никто не слышит, я всё же хочу кое-что вам сообщить.
– Да я уж понял, что ты не просто поддержать нас на митинг явилась, – буркнул Волк.
– У нашей организации, товарищ Волк, другие методы, – наставительно заметила девушка. – И, при всём уважении к вашему боевому порыву, замечу, что активность бунтарских масс мы умеем направлять намного лучше. В том числе потому, что агитацию проводим не на месте в толпе, а заблаговременно и куда более грамотными методами…
– Ну, тут уж звиняйте, за агитацией не ко мне! – ехидно возразил Волк. – Рылом я не вышел, людя́м нравиться. За этим к Огоньку, это он у нас мальчик-колокольчик…
Возмущённый Огонёк открыл было рот, но товарищ Скала успокаивающе погладила его по руке, задержав пальцы на секунду дольше необходимого; и юноша, мигом забыв про обиду, уставился на неё сияющим взором. Как голодный беспризорник – на волшебной красоты кусок торта с кремовыми розами.
– Каждый из нас вносит свой вклад в борьбу за социальные перемены и всенародное счастье, – промолвила Скала. – И вклад Огонька не менее ценен, чем ваш или мой. Ладно, товарищи, позвольте ближе к делу. У нас с вами появился шанс неслыханно обогатить фонды нашего революционного движения!
– Акция? – воодушевился Огонёк.
– Кого грабить будем? – прагматично поинтересовался Волк.
– Как всегда, неправедно наживших богатства эксплуататоров, – тонко улыбнулась Скала. – Совсем недавно к нам поступила чрезвычайно важная информация. От наших товарищей, гномьих пролетариев и тружеников подземного трудового фронта…
– Это вам они «товарищи»! – прервал Волк.
– Ну, ну, товарищ Волк, не так громко.
– Гномы пролетариями не бывают! – сердито проворчал анархист. – Гномы и эльфы – дремучие консерваторы, а тролли и зеленошкурые – дикие животные. Революция делается людьми и для людей, и когда она победит – всей этой сволочи в заповедниках место найдётся!
– Вот именно поэтому, товарищ Волк, ваше движение и терпит неудачи… – покачала головой Скала. – В общем. Передали нам интереснейшую наводку. И в этом деле, судя по всему, нам лучше действовать сообща, – девушка поманила товарищей пальчиком, и Волк с Огоньком нагнулись к ней.
– Насколько я помню, – понизила голос Скала, – вы оба входите в паровозную команду «Эмеральд-Экспресса»?..
Tags: Эмеральд-Экспресс
Subscribe

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag