irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Categories:

10 глава. Тарелки и бутылки

06.04.1893г. от В.
< За 40 дней до…>


– Станция Плювинье! – объявил кондуктор. Поезд проскрежетал тормозами и остановился; за окном была безлюдная платформа, окруженная кустами дрока. На миг окна затянуло клубами чёрного дыма, снесённого ветром из паровозной трубы. Прозвучал удар колокола. – Стоянка десять минут!
– На выход, – Рене поднялся с вытертой тысячами задниц деревянной скамьи и подхватил заплечный мешок. Вслед за китобоем вышли в проход Пианист и Зузан.
Трое мужчин спустились на платформу. «Станция» была слишком громким названием: перрон с часами на столбе, крохотный вокзальчик. Вокруг разлапистые сосны, за деревьями в низине – крыши городка. Всё казалось каким-то игрушечным…
– И где тут таксомоторы паркуются? – поинтересовался Пианист, когда они прошли через вокзал: зал с тремя скамьями, еще более изсиженными, чем в поезде, и доской расписания на стене, пустовал, и лишь служащий дремал в окошке кассы, надвинув фуражку на лоб. Когда выходили, Раймунд привычно огляделся по сторонам; бросился в глаза символ, намалёванный красным на стене вокзала – что-то вроде скрещённых молотков в кривом круге. Художник крепостью руки похвастаться не мог, и молотки смахивали на кривоватые топоры.
– Да какие таксомоторы? Ты бы еще метрополитен искать начал! – удивился Рене. – Городишко-то – одной струёй перессать можно! За четверть часа дойдём!
Китобой с первых минут путешествия взял на себя функции проводника. Хоть в Плювинье он раньше и не бывал, но городок находился в холодных землях его родной Бретани, а тут Дофин чувствовал себя куда уверенней, нежели в суматошной столице.
От вокзала вниз по холмам вела улочка, обставленная редкими домишками. Облупившийся деревянный щит на обочине сообщал, что путники прибыли в «город Плювинье, округ Лориэн, Бретань; население 35… человек». Три с половиной тысячи с чем-то – но последние две цифры, кто-то так часто соскабливал и перерисовывал, что ему надоело. Что производило ещё более унылое впечатление.
Как и пейзаж! Раскинувшийся меж холмов Плювинье выглядел так, будто завяз в Средневековье. Булыжные мостовые, старинные дома из серого и чёрного камня, двускатные крыши с высокими трубами и коваными флюгерами. Погода выдалась под стать – небо обложили тучи, холодный ветер бил в спину и трепал полы пальто. Обычный день для Бретани, промозглого и сурового края непроходимых лесов, холмов и вересковых пустошей до самых берегов холодного залива Ла-Пошет, на севере бьющегося в утёсы неприступного хребта Глен-Мор…
– Холодрыга-то какая, prasečí hovna! – пробормотал сквозь зубы Зузан, нахохлившись и подняв воротник засаленной куртки. Она, судя по состоянию, могла принадлежать еще почтенному батюшке взрывника. А то и дедушке.
– Я тебе говорил, мосье Сюзэн, оденься теплей! – хмыкнул Китобой. – Тут тебе не там, знаешь ли! Привык на своей жаркой родине яичницу на земле жарить, не снимая штанов!..
– Ло-ри-эн, – прочел по складам Бомба со щита, сделав вид, что не понял, о чём говорит товарищ. – Звучит как-то… по-лесовински. С чего бы?
– Ага, эльфийское название, – подтвердил Пианист. – Лориэн в древности был эльфийской землёй. Впрочем, тогда пол-Халлисианы под эльфами лежало…
– До четырнадцатого века, – оживился Рене. – До восстания Ройяльской Девы, когда остроухую сволочь отовсюду выбили! Рассказывают, лес Броселианд до небес горел: теперь уж заново вырос, а в чаще доныне эльфийские руины встречаются. Если где поблизости дорог никогда не было, чтобы местные не растащили по кирпичику.
Пока они шли вниз по улице, Китобой успел в лицах и на разные голоса рассказать дикому паннонцу про великие и грозные времена, про короля Карваля Четвёртого, при поддержке святой (и, самую малость, блаженной) Ханны де Ройяль сплотившего разваленную страну для войны с эльфами. (При этом он так размахивал ручищами – особенно когда дело дошло до наступления при Азенроте – что чуть не зашиб впечатлённого Зузана). Пианист слушал вполуха и больше поглядывал по сторонам. Серый пейзаж города, в который до сих пор не пришла весна, оживляли лишь зелёные побеги плюща на старых стенах, да празднично-жёлтые кусты цветущего дрока.
Прохожих на улицах было немного, и поэтому Раймунду бросилась в глаза небольшая группа людей в рабочих одеждах, собравшихся у позеленевшего памятника Ройяльской Деве. Героиня стояла в латах, с мечом и знаменем, обратив лик на северо-восток, в направлении леса Броселианд. Лица у всех в толпе были хмуры, некоторые тихо переговаривались. На постаменте памятника Пианист различил прилепленную листовку с уже виденым символом. Как оказалось, это были не два скрещенных молотка, а молот и разводной ключ.
Трактир находился на одной улочке с древней церковью. Проходя мимо, Рене снял с головы шапчонку и благоговейно осенился святым кругом.
– Чего это ты вдруг? – скептически спросил Пианист, разглядывая цветные, и явно очень старые витражи в церковных окнах. Один изображал ландскнехта, рубящего голову епископу, второй – всё ту же Ханну Ройяльскую, распятую эльфами на терновом дереве: окровавленные шипы в локоть длиной проросли сквозь плоть святой.
– Я на твоём месте вообще зашёл бы и свечку поставил, командир. К Тайво идти – как на войну! То ли жив будешь, то ли пулю башкой поймаешь.
– Не сгущай, Рене! Я понимаю, и частично твои чувства разделяю. Но согласись, у Тайво помимо недостатков есть и свои достоинства.
– Ага! Видал я его достоинства, когда он нас голым вышел встречать! Не постеснялся даже, что с нами тогда Женни была! Пьянь подзаборная!
– Эй, попрошу быть точным! – усмехнулся Раймунд. – Не голым, а одетым по форме номер девять: сапоги, ремень, фуражка – и всё. Как в уставе прописано!
– Пан Тайво – служивый человек? – заинтересовался Зузан.
– «Человек»! – хохотнул Рене. – Ты, главное, при ушастом засранце такого не сказани!
– Ушастом? Пан Тайво из бусурканов… гоблинов? – удивился Бомба. Пианист и Рене буквально за животы схватились от хохота.
– Как есть, по характеру истинный гоблин! – утерев слезу, выговорил Раймунд. – Только этого при нём тоже не говори!
Зузан ничего не понял, но на всякий случай тоже осенился на церковный шпиль – крёстным знамением, на восточный лад, как и положено истинному схизматику.
Когда они уже отходили, подрывник заметил одинокую фигуру на скамейке в церковном саду: человек в пальто и кепке, с рыжими бакенбардами и в зелёных очках. На коленях он держал газету, но не читал, а бездумно рассматривал голые деревья над плитами могил. Какой-нибудь бедолага, пришедший искать утешенья от бед к Царю Небесному, с оттенком сочувствия подумал Зузан…
На подходе к трактиру троица замедлила ход. Точнее, замедлили Рене и Пианист – Зузан подстроился под спутников, встревоженный тем, что многословный Дофин затих. Все трое напряжённо разглядывали двухэтажное здание с крытой облупленной черепицей крышей, будто выискивая засаду.
– Трактир не горит, уже хорошо, – заметил Раймунд, чем окончательно разволновал Бомбу. Взрывник понятия не имел, кто такой этот Тайво – но, по редким оговоркам подельников, представлял себе не меньше, чем свирепого тролля ростом в сажень. С клычищами длиной с добротного гнома, с засевшими в окаменелой шкуре обломками клинков и штыков, и в одной лапище пудовая булава, а в другой – пушка-гуфница…
– Может, Питончик ошибся, – с надеждой предположил Рене. – Может, Тайво тут и нет, а он где-нибудь в другом трактире. И в другом городе. И, лучше всего, в другой стра…
Его прервал донесшийся из трактира выстрел. За ним ещё один, и ещё. Зузан сиплым шёпотом помянул Царевну Небесну: как ни удивительно, подельники остались спокойны, разве что Рене досадливо нахмурился.
– Он здесь, – уверенно заключил Пианист. – Я его музыку ни с какой не перепутаю. Пошли! – и первым зашагал к трактиру.
Внутри, вопреки ожиданиям Зузана, не оказалось ни плавающего в воздухе порохового дыма, ни окровавленных тел… Ни даже паники. В трактире никого не было, лишь грузная, краснолицая тётка-трактирщица с мрачным видом возвышалась за стойкой. Как раз, когда подельники настороженно вошли в зал – по лестнице со второго этажа заполошно сбежала девушка в платье служанки и белом переднике.
– Ещё требует! – выдохнула она.
– Вина? – мрачно осведомилась трактирщица.
– Посуды!
– Неси, – отмахнулась тётка. – Э-эх, пропал трактир, разорил нас, супостат! – с мучительным наслаждением выкрикнула она, хлопнул ладонью по стойке. И лишь тогда обернулась к вошедшим, будто только что заметив. – Добро пожаловать, господа! Чего изволите? Уж простите, у нас сегодня немного…
Наверху грянул выстрел.
– …шумно, – поморщившись, договорила тётка. Из кухни вылетела служанка, таща в руках стопку тарелок, и взбежала по лестнице, ухитрившись не споткнуться и не разгрохать всё о ступеньки.
– Это последние были, мадам! – радостно доложила ещё одна девушка-служаночка, высунувшись из кухонных дверей.
– Так беги в лавку за новыми! Да подешевле бери, ему без разницы! Ну так, господа, чего изволите? Вина, пива, вис…
– Bonjour, мадам! Месье Тайво у вас? – спросил Пианист, выразительно показав глазами на лестницу.
– О, – взор трактирщицы сразу стал настороженным. – Вы что, его друзья?
– Нет, – заявил Рене.
– Да, – сказал Пианист.
Зузан замялся.
– А… Что, вместе гулять будете? – трактирщица помрачнела, явно уже прикидывая, не пора ли вязать вещи в узлы, пока трактир не заполыхал.
– Да нам бы его забрать, вообще-то.
– Правда? – ахнула тётка. Выбежав из-за стойки, она схватила Пианиста за руки. Тот, всегда берегущий пальцы, болезненно крякнул – сила в красных, загрубелых тёткиных руках была истинно мужицкая. – Прошу, господа, заберите окаянного негодяя! Всех постояльцев стрельбой разогнал, добрые люди боятся зайти пива кружечку опрокинуть! Век за вас Господа Творца Всеединого и Святую Деву Ханну молить буду!
– Ну-ну, мадам, не тревожьтесь: мы пришли на помощь! – Пианист деликатно освободился и отошёл на пару шагов. – Давно он уже?
– Пять дней, – пригорюнилась трактирщица. – Недели на две съезжал куда-то, говорил, по делам. Как вернулся, так и закрутилось! Раньше-то пил, бывало – но с разумением. А тут совсем залютовал, не просыхает…
– Что же вы жандармов не вызвали?
– А-а, толку с тех жандармов! На весь город – комиссар-старик, да три с половиной рядовых из инвалидной команды: надо им связываться? Пришли, поглядели, говорят – он кого-нибудь убил? Вот как убьёт, так и вызывайте.
– Са-а-алдату-ушки! Бр-равы ребяту-ушки! – дико заорал со второго этажа охрипший голос с густым акцентом. Бахнул ещё один выстрел. – А-а где… – Бах! – Ва-аши… – Бах! – Пу-ушки?! – Бах, бах!
– И так с утра до ночи! – всхлипнула мадам. – И спит-то с револьверами, подойти страшно: вдруг проснётся, да спросонья и пристрелит? А проспится – снова пальбу затевает! – она утёрла слезы. – Правда, платит за ущерб исправно, что да, то да, – неожиданно спокойно добавила она. – Но а что, ежели деньги у него раньше кончатся, чем пули?
– Патроны, мадам, – вежливо поправил Пианист. – Ну, что, картина ясна, – обернулся он к спутникам. – Взял хороший заказ, отработал, деньги получил – а теперь гуляет на всё. С одной стороны, хорошо…
– Чем хорошо-то, командир? – угрюмо спросил Рене.
– Тем, что Тайво всё ещё в деле. С другой… в этой кондиции он не очень договороспособен, – Раймунд задумчиво потёр подбородок.
– Как будто с ним в любом другом состоянии говорить можно!
– Ладно, Дофин, хорош бздеть! Мы по делу пришли, вот и пойдём дело делать!
Трое мужчин поднялись по лестнице. Зузан ступал осторожно, боясь скрипнуть ступенькой. Впервые он почувствовал себя героем лихих синемафильмов про Новый Свет и тамошних кровавых бандитов и бесшабашных стрелков-«ганфайтеров». И остро пожалел, что при нём самом нет ни винтовки, ни хотя бы пистолета. Даже «мышебойка» не помешала бы! Вряд ли враг даст время снарядить бомбу. Ещё и девчонка-служанка так и не спустилась по лестнице – пристрелил её, что ли, этот супостат?..
В коридоре остро пахло пороховым дымом; легкая дымка тянулась из открытой двери номера. Раймунд жестом велел подельникам оставаться на месте и осторожно двинулся по коридору.
– Са-алдату-ушки, бравы ребяту-ушки! – вновь заорал голос. – А-а где ва-аши… – громыхнул выстрел, что-то зазвенело, – …жё-оны? На-аши жёны – пушки… – бах! – …заряжё-оны, вот где на-аши жё-оны!
Пианист осторожно, из-за косяка заглянул в номер. Зузан напрягся, но новый выстрел не прозвучал, голова командира (про себя Бомба уже признал Раймунда командиром – да и какие этому были разумные альтернативы?) не дёрнулась и не плеснула из затылка кровью и мозгами… Расслабившись, Пианист поманил спутников.
От увиденного подрывник изумлённо разинул рот, как обычно делают при сильном взрыве, чтобы сберечь барабанные перепонки.
Просторную комнату затянуло дымкой сгоревшего пороха: запах ел глаза и щекотал в носу. Пол устилали осколки разбитой посуды, как колотый лёд – берег реки в ледоход. Ближайшая стена была сплошь испещрена выбоинами от попаданий пуль – штукатурка местами растрескалась и осыпалась. Старый буфет вообще напоминал гнездо пчёл-убийц, настолько его издырявили пули. Сейчас у буфета смиренно стояла служанка, держа в руках тарелку.
А на другом конце комнаты, развалившись на стуле, сидел эльф. Да, самый настоящий лесовин, не какой-то там полукровка – это поражённый Бомба понял с первого взгляда.
Изо всех разумных видов эльфы самые малочисленные, и на контакт с другими народами идут даже менее охотно, чем скрытные подземники-гномы. И люди, позже всех познакомившиеся с остроухими, любят их всех представлять безупречно-красивыми. Нечего сказать, в большинстве своём, по людским меркам, эльфы действительно очень хороши собой. И сидевший на стуле тоже будто сошёл с картины: тут и благородные, будто из-под резца мастера, черты лица, и раскосые очи, и острые уши, выглядывающие из светло-русых волос, остриженных чуть выше плеч…
Вот только из образа несколько выбивалось то, что эльф был отчетливо небрит. (А ещё врут, будто у эльфов совсем на лице волосья не растут, как у заокеанских краснокожих-инджунов…) И под глазами у него набрякли мешки. И взгляд этих глаз был мутным, как сивуха. И вообще, выглядел эльф не грациозно-стройным, а осунувшимся; да что уж там, прямо сказать – иссушенным алкоголем. Довершалось это нарядом: кроме нестираных кальсон (спасибо и на том), на эльфе была шинель на голое тело, сбитая на затылок фуражка, да сапог на левой ноге.
А ещё, что самое неприятное, в обеих руках эльф держал по длинноствольному револьверу. Дымящиеся стволы смотрели в потолок.
– Кидай, – хрипло велел эльф служанке. Девушка подкинула тарелку в воздух. Грохнул выстрел, разлетелись осколки фарфора. Служанка взяла вторую.
– Сааалдатушки, брааавы ребятууушки, – затянул Тайво. – А где ва-аши… – ещё выстрел, и ещё одна тарелка взорвалась, – …де-еды? Наааши деды – славные победы, вот где на-аши деды!.. Так, п-постой. Бери-ка по тарелке в руку!
– Опять? – с усталой покорностью, спросила служанка.
– Давай-давай. Соль… сильвупле, во! И это, бутылку на г-голову ещё!
Служанка подобрала с пола одну из пустых винных бутылок, поставила себе на голову и встала у стены, держа в широко разведённых руках по тарелке. Зузан, сипло вздохнув, обреченно дёрнулся было вперёд, но Пианист оттеснил:
– Ша! Под руку не лезь! – прошипел майор углом рта.
– Саалдатушки, браавы ребятушки, – Тайво закинул ногу на ногу, прокрутил револьверы на пальцах. Девушка зажмурилась. – А где ва-аши… детки? На-аши детки – пульки наши метки…
Эльф вдруг скрестил руки с пистолетами в запястьях. Два выстрела слились в один, тарелки лопнули брызгами осколков – и ещё два взорвали бутылку на голове служанки.
– …Во-от где на-аши детки! – закончил Тайво, поочерёдно дунув на оба ствола. – П-принеси-ка ещё винца, родная; как тебя, Жоржетта?
– Вам бы всё веселиться, месье Тайво, – осуждающе заявила служаночка. – А я уже устала из волос стекло битое вычёсывать!.. И вообще, я Жаннетта.
– Никшни, женщина, солдат гулять изволит! – подпустил в голос гнева Тайво, но тут же обмяк. – А… Звиняй! Я не со зла. Вот, держи, – он выловил из кармана блеснувшую серебром монетку и кинул девушке. – Эт’ тебе на сутенёра… тьфу, винокура… тьфу, куафёра, во!
– Здравствуй, Тайво! – решительно подал голос Пианист, вступив в комнату: захрустели под сапогами осколки. – Хватит притворяться, будто нас не заметил. И девушек пугать прекращай: пошутил, и хватит!
– А? – эльф даже не взглянул в сторону командира. – Жанетта, мне тут что-то на ухо жужжит, будто тебя кто-то пугает. Правда, что ли?
– Пятые сутки гуляете, – хмуро сообщила Жанна. – Устала уж бояться! – она обогнула гостей и вышла в коридор. Лишь после этого эльф наконец повернул голову к Пианисту.
– Ну, здравствуй, пьяная совесть моя, – безразлично сказал он. – Явился постоять за плечом и рассказать, как херово я жизнь живу? – язык у Тайво слегка заплетался, но говорил он вполне разборчиво.
– Довольно, Тайво. Мы к тебе по делу!
– И слава богу. Ещё б немного, и я бы решил, что ты просто соскучился и повидать меня явился! Я б такого не вынес! Впрочем, к-корзин с закусью и бутылками я при тебе не вижу, – Тайво осмотрел спутников за спиной Раймунда. – Зато вижу ещё одну знакомую рожу. Привет тебе, внебрачный сын тролля и паровоза!
– Привет, треска вареная, – проворчал Рене. Зузан, с трудом сдержав ухмылку, взглянул на Тайво повнимательней. Варёный? Ну, да, глаза у эльфа оказались бледно-серыми, почти белыми, с чёрными зрачками. Жутковатый взгляд, как у слепого. Или рыбы, побывавшей в кипящей воде.
Чудин, понял Бомба. Он слышал о различных народах лесовинов, как называли эльфов в его родимой Паннонии: тильвит-тегах, свартальвах и льёсальвах… И помнил, что жителей карельских лесов из северных пределов Синей Руси прозывают «чудинами белоглазыми». Вот, стало быть, почему!
– Сдаётся мне, бутылок тебе и без нас хватило, – Пианист катнул ногой один из упомянутых сосудов на полу. – Короче! Работа есть.
– Поздравляю. Большая удача в наше хреновое время… Ну так иди и работай.
– Ты понимаешь, о чём я. Работа для тебя. Дело на миллион. А то и на два.
– Да ну? Я что, по пьяной роже в твою херову конторку записался?
– Тайво…
– Ладно, ладно, с тобой вообще неинтересно! – оборвал эльф. – Опять тебе нужен кто-нибудь, кто хорошо умеет мозги вышибать? С этим не ко мне. Я отошёл от дел, всё, баста!
– Да-да, я прямо с разбегу поверил. И чем же ты на столько бухла заработал, а? Почтальоном устроился? Или в жиголо подался, стареющих краль на шелковых простынях дрючишь?
Зузан поёжился. Он сам бы побоялся говорить в таком тоне с пьяным нелюдем, вооружённым аж двумя револьверами. Но Раймунд, похоже, давно знал Тайво.
– А вот это уже. Пианист. Не твоё. Сраное. Дело, – размеренно и холодно промолвил чудин, покачивая стволом револьвера в такт. – Чем жигалой… жигалом обзываться, сам сперва прекрати на шее у чучундры своей сидеть. Или она тебя уже послала пешим ходом на хер, романтика недобитого?
Пианист сердито сощурился и сжал челюсти.
– Я к тебе пришёл, думая, что на тебя можно положиться, – начал он. – Я предложил тебе работу на миллион, и не один, а…
– Слышь, Пианист, если намёка не понял – нахуй сходи! – перебил Тайво. – Хули мне с твоего миллиона? Что я на него сделаю – сопьюсь в десять раз быстрее?! Оставь меня в покое, – прибавил он тоном ниже. – У меня тут праздник вообще. Гуляю я, весело мне. Что, блядь, не видно?!
Зузан не выдержал и отвернулся. Не было в глазах у пана Тайво веселья и радости, ни на полгроша. Тяжёлая, пьяная тоска, и ничего боле.
– Вот и славно, – подытожил Тайво. Сунув один из револьверов в карман шинели, он нашарил стоящую под стулом бутылку и глотнул из горла. – Фух! Щас Жанетта винишка принесёт, и ещё лучше станет. Какие всё ж таки у местных кралечек имена чудесные, господа, прям песня. Жанетта, Иветта, Лизетта, Мюзетта… трам-пам-пам…
Пианист глубоко вдохнул.
– Отставить юродствовать, поручик Воронцов! – гаркнул он так, что Зузан подпрыгнул. – Встать! Смир-рна!
Эффект превзошёл все ожидания. Нет, Тайво не вскочил и не вытянулся во фрунт. Даже не дёрнулся. Лишь поднял на Пианиста мутный взгляд.
– Ты мне не командир, чтоб вот так орать, – спокойно сообщил он. – И голосишком не дотягиваешь, к тому ж. Тебя б к полковнику Шатилло в полк, вот тот глоткой был дюж: как рявкнет – солдатики, бывало, срались…
– Я тебе как раз командир. Единственный командир, который тебя больше одного раза был согласен терпеть! В зеркало погляди, во что себя превратил? Был солдат, герой – стал срань! Скоро не то, что в башку пулей, а в бабу хером не попадёшь!
– Раймунд!.. – не выдержал Рене.
– Ты что, Пианист? – Тайво привстал со стула. – Бессмертным стал? Чучундра твоя нашаманила, от свинца заговорила? Не боишься, что я сейчас за такое мозги твои по потолку размажу?
– Не боюсь, – бесстрашно ответил Раймунд. – Потому как нечем. Я выстрелы считал. Пустой ты, Тайво.
Повисла секундная пауза. А потом эльф тихо засмеялся. Поднявшись, он распрямился во весь рост, оказавшись немного выше Пианиста: так его худоба бросалась в глаза ещё сильнее. Шинель висела, как на пугале.
– Хитёр ты, Раймунд, всё так же хитёр! А только как был дурак, так и остался… Ты что же, думал, сейчас на меня наорёшь, про честь и славу воинскую напомнишь – и я от восторга обкончаюсь, на коня взлечу и поскачу супостатов стрелять? Мы в книжке, что ли, по-твоему?
Почти не шатаясь, Тайво отошёл к окну, заложил руки за спину и уставился на серую улицу под серым небом.
– Романтик ты недобитый, Пианист, – повторил он. – Видать, за это Женька тебя и полюбила… Хватит. Не я тебе нужен, а кто получше. Правильно ты сказал: пустой я. Ни хера уже от меня не осталось!
Китобой шумно вздохнул: с облегчением ли, с сочувствием – Зузан не понял. Пианист лишь покачал головой.
– Зря ты так, Тайво, – сказал он. – Мы же тебя знаем. Ты не такой!
– Был не такой, да весь вышел. Всё, довольно. Где вообще Жанетта? Я за что…
И в этот момент внизу вдруг что-то обрушилось, зазвенело, раздался женский визг. Да на два голоса, не меньше!
– …ронцов! – перекрывая женские вопли, зычно прокричал снизу мужской голос. – Мне нужен Тайво Воронцов! Выходи, сукин сын, иначе клянусь – этой шлюхе конец!
Tags: Эмеральд-Экспресс
Subscribe

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments

Posts from This Journal “Эмеральд-Экспресс” Tag