irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Глава 4. Крыши и стаканы

04.04.1893г. от В.
< За 42 дня до…>


С крыши открывался роскошный вид. Весь “старый город” – как на ладони. Со всеми куполами, сводами, шпилями, обширными парками, реками и озёрами – те ну просто как зеркала блестели!
Знай бы о таком месте художники с Монмартра, насмерть бы дрались за право поработать здесь несколько дней.
Пианист хмыкнул, представив себе бой на кисточках. Раз, раз, палитрой отбить, и в глаз! Воткнется не хуже стилета! Помнится, у художников еще и ножи с собой часто есть: карандаши подтачивать, колбасу нарезать, натурщицам локоны подравнивать на всяких местах. Устроят кошачью свалку не хуже ландскнехтов!
Но нет! Никаких мазилок! Художники, они ведь хуже цыган! Те же пропавшие вещи и грязь. Да еще и разноцветная и оттирается только ацетоном.
А эту крышу Пианист любил. Во многом, из-за того, что людей, которые сюда приходили, можно было пересчитать по пальцам не самого везучего слесаря.
Разумеется, когда-то все было по-другому. В иные дни – и не протолкнешься. Но с тех пор, как он сюда переехал, незваных гостей становилось всё меньше и меньше. Пока бурный поток не стал ручейком, а потом и вовсе не пересох. Кстати, о жажде!
Он вынул из холщовой сумки, лежащей у правой ноги пыльную бутылку. От этикетки не осталось и следа – лишь грязные пятна клея. Попробуй угадай! Пианист изогнулся, вытащил из кармана перочинный нож. Отщелкнул штопор, вкрутил в потрепанную пробку. Помолившись, начал вытаскивать... Штопор был из новомодных - не основательный бур со спиральной насечкой, который и вместо сверла можно порой использовать, допустим, для проковыривания дырки в тонких стенах, а тонкая проволока, когда-то навитая вокруг оправки. Пробку вынуть хватит - и всё
Пробка вылетела с легким хлопком. Пианист не спеша скрутил ее со спирали штопора, ловко метнул в прохудившееся мусорное ведро, что стояло шагах в трёх, у самого люка. И только после этого взялся тонкими пальцами за горлышко. Поднес к лицу, осторожно понюхал.
Всё же чудесные люди придумали бутылочную распродажу на Чёрных Складах! Всегда есть шанс поймать среди скучных ординарных что-то этакое, отчего кровь начинает быстрее бежать по жилам, а в окружающей серости на миг проглядывают секунды счастья!
Улыбнувшись, Пианист поставил пыльную бутылку на импровизированный столик – деревянный фруктовый ящик, у которого еще пару лет назад он оторвал одну доску с торца, слегка подрезав для устойчивости остальные. Получилось грубо, но надежно. Очень по-армейски, как часто шутит Женевьева.
Рядом с бутылкой, достав из-под ящика-стола, он поставил тарелку. Щербатую в двух местах. Вынув все из той же сумки, кусок вяленого мяса, быстрыми движениями ножа, нарезал пахучей стружки.
Поднявшись на ноги, шагнул к куртке, что висела на гвозде, вбитом в стену “надлючной” будки, прикрывая собою старую надпись “Папаша Карл - ты родил ветренного сына!”. Гвоздь-ветеран давным-давно проржавел и зверски мазался рыжим. Пианист, в очередной раз выслушав нотацию от подруги, обещал сам себе, что выдернет старикана, заменив чистеньким, только-только из скобяной лавки. И забывал.
Достав из кармана куртки новенький, аж двадцатиодногранный стакан, он вернулся к столу. Щедро плеснул, поднес наполненный “бокал”, посмотрел сквозь него на заходящее солнце. Лучи, попав в жидкость и стекло, преломлялись, создавая чудесную картину.
Залпом выпил, тут же зажмурившись...
Что ж, везенье продолжалось! Аромат совпадал с вкусом.
Раскрыв слезящиеся от напряжения глаза, Пианист налил снова. Но больше не спешил. Он любовался городом, который укрывался длинными тенями...
Дневная жара спала, но все еще было душновато – нагретые камни стен и дорог щедро отдавали взятое. Нужно немного подождать. Придет вечерний бриз и сдует все ненужное ко всем чертям! Но Пианист был готов к такому повороту. Кроме куртки, внутри чердака лежал старый плед. Местами дырявый, и в целом не очень чистый, однако для своей, ограниченной, но полезной, задачи все еще подходящий. Пианист испытывал со старой тряпкой некую духовную близость.
Еще раз бросив взгляд на город, Пианист достал потрепанный журнал с роскошной барышней в форме гвардейских саперов Герцогства на обложке. Барышня призывно улыбалась, сжимая в нежных ручках “линнеманку”. То ли намекала на блестящее будущее в рядах армии, то ли призывала немедленно окопаться.
“Пионерская правда”, официальный печатный орган инженерно-сапёрного корпуса Йормланда. Не самое познавательное чтиво – всё же многовато официальной трескотни. Но иногда попадались и стоящие материалы. Например, предложение некого капитана Шутикова, о модернизации все той же легендарно-классической “линнеманки”. Пианист в который раз с удовольствием начал рассматривать чертеж, подмечая мелкие, но важные новшества: убрать ко всем чертям пилу, лоток увеличить, наступ довернуть до максимума и заклепать, во избежание разрушения при долгой копке, на черене сделать отметку – рулетки постоянно теряются или ломаются, а отмерять точные размеры размокшими спичечными коробками – занятие для тех, кто крепок в вере...
Где-то далеко хлопнул люк. Пианист насторожился, прислушался. Журнал лег в сторону, на свет снова объявился нож. Чужие тут не ходят. Но из каждого правила есть исключения.
По чердаку раздались легкие шаги. Пианист тут же расслабился. Потянувшись к куртке, добыл второй стакан, дважды протёр его рукавом. Придирчиво оглядел, выискивая невидимые при первичном осмотре пылинки.
Заскрипела короткая, в десяток ступеней, лестница, ведущая из чердака на крышу.
Из люка выбралась девушка. Высокая, выше Пианиста. Стройная, даже, скорее худая – это немного скрадывала мешковатая одежда, но руки выдавали. Черные короткие волосы, собранные в модный за Глен-Мором “пони-тэйл” такие же чёрные, чуть раскосые глаза... На смуглом лице – россыпь веснушек, вперемешку с пятнышками свежей, ярко-зелёной краски. На плече клок паутины и крохотное голубиное перо – вездесущие проклятые птицы! Одно хорошо, если совсем прижмёт, их можно пускать в еду – главное, не забывать варить, пока не надоест.
– Привет! – улыбнулся Пианист. – Жен, ты как?
– Ага, – невпопад ответила девушка. И растянулась на крыше, напомнив стремительную рыбу-барракуду, нынче – смертельно уставшую.
– Понятно, – сам себе кивнул Пианист. Наполнил оба стакана, сунул один в изящную ладонь, второй взял сам.
– Это что там у тебя? – вяло пошевелилась девушка.
– Арманьяк из долины Минассалли, разумеется! Разве не чувствуешь орехово-аммиачные нотки в аромате?
– Вы уже сколько выжрали, господин майор в отставке? – приподнявшись, Женевьева подозрительно прищурилась, отчего ее лицо стало похожим на маску какого-то анамитского божка. Красивого, но очень опасного.
– В изгнании, прошу пардону, в изгнании! А оттого, имею полное моральное право пить столько, сколько влезет! – высокопарно заявил Пианист, после чего коснулся ладонью волос девушки. – Но если серьезно, то чуть меньше стакана.
– Ага, ага, – проворчала Жен. Сделав глоток, поморщилась и, вернув стакан майору, опять легла на перегретый металл.
– Что, совсем вымоталась? – Пианист подал ей щербатую тарелку. Девушка уцепила невесомы лепесток:
– Сам видишь. Сил нет даже доказывать тебе, что ты не жертва обстоятельств, а банальный алкоголик, который сидит у меня на шее, свесив ноги!
– Могу посадить тебя, – пожал плечами майор.
– И тогда нам придется каждый день ловить голубей, разбивая головы о балки. Иначе я навернусь в голодный обморок прямо с лесов, и оставлю тебя счастливым вдовцом!
Майор машинально коснулся белесого шрама над правой бровью.
– С тех пор многое изменилось, я украл ящик касок! Можно хоть раз в неделю башкой колотиться!
Женевьева привстала, охнув от боли в мышцах.
– Давай сюда свой странный арманьяк! Спаиваешь любимую женщину, скотина! А она, между прочим, целый день болталась на тоненькой веревочке между небом и землёй!
– С деньгами, так понимаю, не срослось?
Жен мотнула головой, яростно сверкнув чёрными глазами:
– Сам как думаешь? «Всё будет завтра! Надо только подождать!» – девушка стукнула кулаком по крыше. Посуда на ящике задребезжала. – Иногда хочется ему глотку перехватить!
– Давай, схожу.
– Чтобы я осталась без последнего работодателя? От меня и так шарахаются!
– Женщина-высотник. Ходит в штанах, работает наравне с мужчинами. Ты чего-то иного ожидала? Восхищения и умиления?
Пианист подсел ближе. Начал осторожно гладить девушку по дрожащему плечу.
– Нет, я серьезно! Давай схожу, поговорю. Честное слово, нож брать не буду.
– Лучше найди работу поприличнее, - фыркнула Жен. – Чтобы хватало не только на аренду и странные напитки! Выкинут из конторы, доломаешь спину окончательно. Будешь ходить только под себя.
– Другой пока нет. А та что есть, ведет прямиком к стене пакгауза. К той, где кирпич поколотый. Или на каторгу. Я себя не представляю с тачкой, уж прости… Но да, тут я с тобой согласен. Надо что-то менять. А то будто на кладбище посреди болота живу. Сдохну – и не замечу, пока вонять не стану!
Майор продолжал гладить подругу, но смотрел куда-то в сторону. Она поймала его ладонь, прижала к своим губам.
– Утром, пока ты спал, прибегал парнишка от Дофина.
– И что хотел наш славный китобой?
– Ты же знаешь Рене! Он сам себе не всегда признается в своих хотениях! Говорит, что есть разговор. И что он придет вечером. Рене, в смысле.
– Разговоры, разговоры... – проворчал Пианист. – Тысячи, мириады разговоров! Весь наш мир соткан из пустых слов!
– И пустых стаканов, – поддержала Женевьева, поставив свой на ящик. – О, новый журнал!
– Ага, нашел у старьёвщика. Арки специально откладывает всякое, относительно армейское.
– И что пишут?
– Да в общем, как обычно у йормландцев. Маршируем колоннами по трое прямо к победе.
Девушка взяла «Пионерскую правду», глянула разворот:
– Зверская какая рожа! Еще и с лопатой!
– Не икону же с него писать. Главное, что в вопросе разбирается. Не один десяток сломал о чужие головы!
– Это да, важное качество! Ладно, счастье моё в изгнании, давай допивать, да спускаться домой. Раз придёт Дофин, нужно что-то на ужин готовить. Ему твои хамонные кружева не подойдут.

*****

За спиной у черноглазой красавицы два океана. Один зелёный, к небу верхушками сосен тянется. Второй – чёрный, гребешками пены увенчанный. И летит волна, выше облаков. Об утес, да со всего размаху! И гул по всему миру, словно в колокол – “Буммм!”
А на утесе – девочка скачет. Кричит от радости, руками машет, будто мир обнять хочет. А из океана вторая волна идет. Ещё выше.


Выкладка книги на АТ - здесь
Золотого запасу у меня все меньше, так что, не стесняемся, покупаем!)
Tags: Эмеральд-Экспресс
Subscribe

  • Памятник "Новику"

    У въезда в торговый порт г. Корсакова (у одного из, мы через грузовой заезжали), стоит памятник крейсеру "Новик", погибшему в этой бухте в 1904 году.…

  • Про этот ваш Байкал или как нас всех обманывают

    Позавчера вечером стартовали из Ангарска. Связь по дороге был неубедительной, поэтому с опозданием. В целом, все, как говорится -"не дождетесь!" (С)…

  • Про музеи города Ангарска

    Писать что-то обширное, уж простите, нет пока что ни времени, ни сил (пельмени, хариус, черемша и прочее омули), прямо таки окружают со всех сторон,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments

  • Памятник "Новику"

    У въезда в торговый порт г. Корсакова (у одного из, мы через грузовой заезжали), стоит памятник крейсеру "Новик", погибшему в этой бухте в 1904 году.…

  • Про этот ваш Байкал или как нас всех обманывают

    Позавчера вечером стартовали из Ангарска. Связь по дороге был неубедительной, поэтому с опозданием. В целом, все, как говорится -"не дождетесь!" (С)…

  • Про музеи города Ангарска

    Писать что-то обширное, уж простите, нет пока что ни времени, ни сил (пельмени, хариус, черемша и прочее омули), прямо таки окружают со всех сторон,…