irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Эмеральд - Экспресс. Глава 3. Кадки и постели

01.04.1893г. от В.
< За 45 дней до…>

…Спустя десять минут после ухода Вампира и Фаруда-эфенди в кабинет вернулся гарсон. На этот раз, с совком и щёткой. Тяжело вздыхая, принялся сметать осколки. Закончив работу, воровато огляделся. Подошёл к кадке с пальмой и стукнул носком ботинка.
Растение зашевелилось, закачало листьями… И поднялось из кадки – вместе с поддоном, полным земли и гальки. Из открывшегося нутра высунулись маленькие руки, схватились за край.
– Живее, Папюс! – прошипел сквозь зубы гарсон.
– Да лезу, лезу! Помоги лучше, – гулко донеслось из кадки. – Я тут застрял…
– Ты себе там хвост, что ли отрастил, сраный колдунишка?!
– Когти, чтоб тебя!
При помощи гарсона, карлик все же выбрался. Потоптался, разминаясь и шипя – тело затекло от долгого сидения в скрюченном положении. Кое-как придя в форму, коротышка, не достававший гарсону даже до пояса, выскользнул из кабинета. Прислужник вернул пальму на место и подмёл рассыпавшиеся крупицы земли.
Коротышка Папюс сноровисто пробежал по коридору, выскочил за дверь и тут же нырнул за ширму. Попетляв в тёмном лабиринте портьер и загородок, он вышел в маленькую комнатку, погружённую в полумрак. Человека за столом скрывала тень.
– Говори, Пюс, говори, – шёпотом велел сидящий.
– Всё слышал, – доложил карлик, чьё прозвище, так созвучное имени, переводилось как «блоха». И дословно пересказал диалог высоких гостей. Наниматель шуршал карандашом по бумаге. Когда Пюс закончил, раздалось шуршание иного рода – и в протянутую ручку карлика легли несколько купюр.
– Уходи. На сегодня свободен. И помни, никому!
– Merci, monsieur! Как можно, что вы! – Папюс прижал ручки к несуразно выпяченной груди. За годы работы шпионом он достаточно натренировал память, чтобы не забывать главного принципа заказчика. Всё, услышанное во «Дворце» – собственность «Дворца»!

*****

Переодевшись в свой обычный дешевый костюм (перешитый из детского костюмчика), Пюс спустился на паровом эскалаторе и зашагал к выходу. Ему приходилось лавировать меж бесчисленных ног: люди, и не только, мало склонны замечать тех, кого судьба обделила ростом. А низкорослые гномы и гоблины, как часто казалось карлику, находили особое удовольствие в том, чтобы его толкнуть или наступить на ногу – радуясь шансу унизить того, кто был еще меньше их.
Вокруг сияли огни, маячили фигуры гуляк, звучали разговоры и смех. Кипучая, весёлая ночная жизнь, в которой Папюсу нет места. На ходу карлик поглядывал по сторонам, стараясь урвать хоть немного зрелищ бесплатно. У павильона, украшенного гирляндами шёлковых маков, Блоха замедлил шаг. Там сегодня выступал перед зевающей публикой, желающей экзотических дикарей, ливонский révolutionnaire, и двое его охранников беседовали, сидя за столиком. На столике не было ничего лишнего – бутылка джина и два стакана.
– І ось підібрався я до їхньої проклятої заставі, – рассказывал товарищу вислоусый и одутломордый увалень в потрёпанном мундирчике. – Думаю, ось зараз кину ту кляту бонбу, та й бігти! А тільки коли підходив, чую – постріл, потім ще! Да як почали стриляти! Ну, я заліг у траву, поповз ближче… У гімно влiз, але то неважливо! Виглядаю з-за куща, дивлюся – прикордонники лiцвiнськи зібралися біля бліндажа, і якась рушниця у них величезна. Я тільки зібрався бонбу вiдважно метнути, але дивлюся – у них якесь зміцнення вирито, а в ньому ніби справжнiй революціонер сидить! У кірасі, у шапці-флагярцi, усе як трэба… Розстрілювати, чи що, зібралися, думаю? Я придивився до того хлопця – і волосся дибки встали: це ж я! Одне обличчя!
– Га?!
– Отож!
– И що?!
– Що, що… Тут мені так страшно зробилося, що я і про бонбу забув – поповз звідти геть, а як встав, так до самих трясiн добіг!
– Обiсрався, подi?
– Було трошки… Але не з переляку, а від лютої ненависті к лiцвiнському ворогу! Ось так, а ти кажеш, привидів на світі немає! Є такі, двійники – по-науковому "допэльгангерi" звуться!..
Послушав чудной и совершенно непонятный говор, Пюс усмехнулся и пошёл дальше. У павильона с эльфийским летуном он ухитрился мельком увидеть чудо природы сквозь зазор в разомкнувшейся на миг толпе. В стеклянной клетке под самый потолок высотой, на ветке сухого дерева, расправляло крылья причудливое создание – в радужной шёрстке, с полосатым клювом и большими чёрными глазами, с ромбовидной лопастью на конце гибкого хвоста. Вот летунёныш разинул зубастую пасть и пронзительно, скрипуче заверещал.
«Мамку зовёт», с неожиданной грустью подумал Блоха. И поспешил прочь.
Он вышел в прохладную лютецианскую ночь, наполненную шипением двигателей звоном трамваев и отдалённым шумом карнавальной толпы. Дождался трамвая и неловко взобрался на подножку. Никто и не подумал подать коротышке руку: зато и кондуктор, как обычно, его не заметил.
Повиснув на поручне, Папюс смотрел, как проплывают огни города. Вот над крышами полыхает красное сияние и поворачиваются мельничные крылья кабаре «Милый, вы – голый малиец». Столичная достопримечательность! Когда беглые выходцы с юга Ливонии, бывшие революсьонарьос, открыли это заведение, горожане долго смеялись над названием «Cher, vous nu malin» – и так и не сумели понять, зачем было делать вывеской красную мельницу. А ничего, кабаре стало популярным…
Пюс снимал квартиру на улице Двадцатого аррондисмана, на границе с Сиамским кварталом, чьи гребнистые крыши с загнутыми углами поднимались над окружающей стеной. Днём и ночью оттуда тянуло горелым маслом, жареной селедкой, гнилой рыбьей требухой, незнакомыми пряностями и благовониями, доносились чужая музыка и непонятная речь.
Бедно, грязно, зато дёшево! А что многовато бандитских рыл – тут Папюс в кои веки благодарил судьбу. Чем мельче и жальче человечишко, тем меньше с него можно взять. Пару раз попробовали выставить на деньги, разок попинали, закинули в мусорный бак, да и отстали, поняв, что клиент безнадежно нищ.
Эхе-хе, знали бы они, какие немалые планы таятся в несуразно большой голове карлика…
Зайдя в тёмный подъезд, Папюс не стал подниматься к своей квартире. Никто всё равно его не ждал, кроме разве что запыленных сокровищ, раздобытых за бесценок у старьёвщиков и перекупщиков, а то и украденных – костяных и каменных статуэток, резной гоблинской маски с потрёпанными перьями: всего, что навевало карлику мечты о сказочных чужих краях. (Вчера он ещё прикупил у матроса в речном порту нашейный амулет «гри-гри» из Чёрных Королевств, холщовый мешочек с вышитой пиктограммой: так и болтается в кармане…) Вместо этого, он нырнул в смердящий котами мрак, пробравшись меж чьих-то велосипедов, добрался до железной дверцы в стене и постучал условным стуком. Когда дверь со скрипом приоткрылась, шёпотом назвал пароль.
– Входи, недомерок чернокнижный, – пробурчал гном в штанах на лямках, отворив дверь. В руке его горел фонарь. – И смотри, на лестнице не грохнись, подымать не буду!
Вслед за гномом Блоха поспешил по коридорам, где под потолками гудели ржавые трубы; из стыков рвались струйки пара. Ботинки хлюпали по лужам; отражение фонаря дробилось бликами. Иногда попадались другие гномы – в касках, с ящиками для инструментов и свёрнутыми тросами для прочистки труб. Один раз пришлось переждать, когда в тоннеле с проложенными по полу рельсами вспыхнул под потолком семафор, и мимо со скрежетом прокатила дрезина; двое гномов попеременно налегали на рукояти.
Глубже и глубже, сквозь тайные, обросшие ржавчиной кишки Лютеции – пока наконец карлика не привели на железную площадку на верхушке гигантского котла, ощетинившегося уходящими во мрак трубами, как церковный орган. На ящиках из-под апельсинов восседал пожилой гном в жилетке на голое тело и картузе; плечи синели татуировками, запястья украшали браслеты из гаек. Неподалёку от него стояла молоденькая гномка в круглых очках, с блокнотом в руке.
– Ну, с чем пожаловал, мелкий? – хрипло пророкотал гном, перекинув трубку из одного угла рта в другой.
– Да будут незыблемы своды над тобой, izhbadu men, начальник, – почтительно ответил Пюс, употребив традиционную гномью формулу вежливого приветствия. – Сегодня во «Дворце» вот что подслушал…
Пюс пересказал гному всё, что часом ранее излагал нанимателю во «Дворце». Izhbad внимательно слушал, затягиваясь трубкой. Стенографистка делала пометки: карлик готов был поручиться, что, если бы заглянул – ничего бы не понял. Наверняка, даже не обычная стенография, а гномья тайнопись… Умом Блоха понимал, что начальник сам невеликого полёта птица (хотя вряд ли такое выражение применительно к подземникам). Но за ним стояла гномья община Лютеции. Та, чьей благосклонности Папюс пытался добиться уже не первый год, ведя двойную игру и передавая гномам информацию.
А много ли способов выжить в огромном городе такому, как он? Полугному-калеке, в отличие от множества иных полукровок, родившемуся потешным уродцем? Папюс мог лишь надеяться, что однажды община признает половину гномьей крови, что течёт в его жилах, и дарует ему покровительство. В конце концов, лютецианские гномы знали, что такое быть изгоями! Кланы, испокон веков вытесненные на обочину жизни более ухватистыми сородичами, нашедшие себе нишу обслуги лютецианских катакомб и канализации – и ненавидевшие йормландских гномов всем сердцем…
– Всё, значит, – констатировал izhbad, когда Пюс закончил. – Что ж, любопытно, малец, любопытно! Опять йормские денежные мешки что-то затевают. Кто б им ловчее в кашу поднасрал… – будто с самим собой, задумчиво протянул начальник. Казалось, услышанное завладело его мыслями.
– Если мне будет позволено, izhbadu men, – подождав, решился напомнить о себе Папюс. – Я искренне надеюсь, что мой скромный вклад приносит пользу общине, и…
– Ай, да говори уже прямо! – прервал начальник. – Ладно, ладно! Община рассмотрит твоё прошение, малой. – Это окрылило Блоху: прежде izhbad ограничивался нейтральным «община подумает». – Можешь быть свободен. Хотя, погодь. Выпить хошь?
Угощение от самого начальника, да ещё после такого обещания! Сердце Папюса воссияло, как золотая жила, открывшаяся под ударом кирки; а невесть откуда взявшийся моложавый гном уже разлил izhbad’у и карлику по стопкам чёрный, ядрёно пахнущий эликсир из круглой, граненой бутыли. Ещё и настоящий «Горный Дёготь»! Зажмурившись, Пюс одним глотком махнул жгучее зелье в глотку, постаравшись сдержать слёзы. Начальник осушил свою стопку и довольно крякнул. Гномочка-стенографистка тихонько, но осуждающе вздохнула.
– Да всё, всё, по одной-то можно? – ворчливо бросил izhbad. – Неча сопеть! Мне мамки твоей хватает! Внучка моя, – неожиданно доверительно пояснил он Папюсу. – Отдал в стенографию учиться, теперь в суде работает. Неча нам до конца веков под землёй сидеть, надобно наверх побеги пускать… Ладно, малец, иди!

*****

Провожатый вывел Блоху на поверхность через ближайший ход, за пол-района от его жилья: у общины и так было полно дел, чтобы ещё и провожать карлика… Впрочем, Папюс был не в обиде. Оказавшись на поверхности, он с наслаждением вдохнул сырой, отдающий помоями и мазутом воздух с канала Сен-Мартен, и зашагал вдоль берега. Постройки здесь подступали вплотную к каналу, кое-где нависая над ним, в чёрной воде бликами отражались окна домов.
После «Дёгтя» голова приятно полегчала и будто тянула вверх, а ножки заплетались и выписывали кренделя; и они, в обход мыслей, повели карлика знакомой дорожкой. Папюс свернул под обвалившуюся кирпичную арку и оказался у крыльца высокого, узкого дома, задрал голову – губы разъехались в улыбке. Окошко третьего этажа горело красным.
Ах, милая Жюли! Когда они только сошлись, то сразу условились, что она будет зажигать красную лампу, когда вечер свободен, и Пюс может приходить, когда будет удобно. То есть – в те вечера, когда у него водились деньги; а когда ещё у Блохи водились деньги, как не после удачно выполненных заказов?
Карлик прислушался к себе, гадая, готов ли сегодня к подвигам любви, и решил, что готов. Очень готов!
– Жюли, Жюли, c'est très joli! – мурлыкал он под нос, шаткой походкой взбираясь по лестнице. Милашка наверняка не спит, опять читает допоздна один из этих своих эльфийских романчиков о любви... Лишь бы у неё не было этого сального мудилы Пьера. При мысли о сутенёре подруги – гадком, лощёном типе с вечно прилизанными кудряшками и гнусной ухмылочкой – карлик перекосился.
– Кто… О, Пюси! – Жюли отворила в одном полупрозрачном халатике на голое тело, небрежно перехваченном пояском. – Входи скорее, ma chère petite!
Она помогла нетрезвому карлику взобраться на пуфик, стоящий в прихожей – и, склонившись, жарко поцеловала гостя. Причиндалы Пюса налились ярой силой, вздыбив до треска штаны. Нежная ладонь скользнула по его бедру и обхватила промежность, вырвав у карлика стон.
– О-о, да ты с подарочком! Mon petit géant du grand sexe! – прошептала Жюли, сладко и похотливо улыбаясь. Карлик ухмыльнулся в ответ, любуясь блестящими в полумраке глазами нежной подруги, вьющимися, тёмными локонами, из которых трогательно выглядывали розовые ушки.
– Пойдём! Хотя… погоди. Сегодня у меня для тебя кое-что особенное! – Жюли многозначительно подняла пальчик. – Посиди тут, я позову! – и убежала в комнату, легонько прошлёпав по паркету. Папюс привалился к стене и, несмотря на все возбуждение, уже чуть ли не задремал, когда голос из глубины квартиры наконец окликнул его. Карлик возбуждённо принялся стаскивать одежду. Из кармана выпал «гри-гри» на шнурке; помешкав, Блоха нацепил его на шею. Матрос врал, будто заморская хреновина дарует ещё и крепость в любовных делах – хоть колдовства не бывает, а всё ж нелишне!
На пороге комнаты Пюс остановился, удивлённый. Он привык к интерьеру небогатой квартирки Жюли: сиамским шёлковым ширмам, расписанным журавлями и ветками вишни, срамным гравюрам на стенах… Но сегодня горящие свечи освещали новые, непривычные ширмы по бокам кровати – расшитые зелёной листвой в эльфийском стиле. Оглядевшись, потрясённый Пюс заметил на столике рогатый шлем и топор.
– У друзей из театра выпросила, – с улыбкой пояснила Жюли. Она сидела на краю кровати, в прозрачной накидке, и ушки её украшали острые накладки. – Давай сегодня как будто я эльфийская принцесса, а ты храбрый воин-гном, который меня… завоевал? – последнее слово она произнесла таким тоном, что Папюс чуть было не извергнулся прямо в штаны. У карлика закружилась голова, из приоткрывшегося рта потекли слюни. Жюли знала, чем его покорить!
– …Нечестивая потаскуха! – рычал он мигом позже, взбираясь на кровать в одном шлеме и потрясая топором из папье-маше. – Готовься пр-ринять мою кончу… с-свою кончину!
– О, tu ame, kael’tho metnar! Пощади, храбрый воин! – лепетала Жюли в наигранном ужасе, отползая в изголовье кровати и прикрывая груди ладошками. – Смилуйся, не надо терзать моё трепетное девичье тело своими, о, столь мужественными, могучими чреслами! – А сама уже протянула ножку, игриво ловя «могучие чресла» пальчиками ступни. Папюс зарычал и затрясся в исступлении.
– Baruh Adonai!.. тьфу, Baruk Khazâd! – взревел он, обхватив разведённые в стороны бёдра любовницы. Мысли о том, сколько раз она отдавалась до него другим мужикам, и сколько ещё будет после, привычно вымыло из головы багровой волной похоти.
– Ах! Нет, о, духи предков! – Жюли трагично запрокинула голову. – Умоляю, не вводи свой пылающий бронеход в мои Священные Леса!.. – и выгнулась, подставляя Пюсу кудрявящиеся меж бёдер «священные леса». Карлик втянул воздух сквозь стиснутые зубы, и ввёл железные гномьи легионы в эльфийские чащи по самые тылы. – А-ах!
– Khulum!.. khagan!.. – выдыхал карлик в ритме толчков; шлем съехал на нос, набычившись рогами, но гномьему воителю вполне хватало ощущений. – Du bist men… khulum hure! – хрипел он, мешая старогномские слова с йормским.
– Да-а! ах!.. нет! – стонала Жюли, когда Пюс уткнул её лицом в измятую подушку и впился пальцами в белоснежные холмы ягодиц. – Только не туда!.. Т-только не в… Хрустальные Чертоги-и-ииии!!!
…Прошло немало времени, и соседи уже утомились колотить в стену, прежде чем эльфийские земли наконец капитулировали под гномьим завоевателем. Откинувшись на изжёванную и обслюнявленную Жюли подушку, Папюс расслабленно посапывал. Проказливые пальчики любовницы поглаживали его по груди, зарываясь в курчавые волосы; играли с амулетом, украшенным дикарской закорючкой.
– Ты утомился, мой храбрый peringol, – мурлыкнула Жюли. Карлик лениво приоткрыл глаз. Красотку «сражение» изнурило не меньше, чем его: шевелюра Жюли топорщилась, как лесная чаща после попадания сорокадюймового снаряда, из ушных накладок уцелела лишь одна (вторую Пюс, кажется, сам откусил в порыве страсти). – Хочешь испить чашу после битвы?
Карлик лишь расслабленно кивнул, так хорошо ему было. Он любовался тем, как нагая Жюли выскользнула из постели, налила в бокал вина – её гибкая спина ненадолго закрыла и бокал, и бутылку – и вернулась к кровати. Приподнявшись, Пюс выцедил «победную чашу» до дна и отвалился на подушку, купаясь в сладкой истоме. Казалось, кровать мягко покачивается на волнах реки, уносящей его куда-то далеко…
– Ты такой милый, Пюси, – прошептала Жюли. – Не то, что все эти недоумки, которые меня навещают.
– Да-а… Забудь о них, детка, – пробормотал Блоха погружаясь в сладкое забытие.
– Они вечно хамят, сморкаются в простыни, а главное, всегда стараются уйти, не заплатив! Не то, что ты, mon cher. Ты всегда приходишь при деньгах!
– Ве-ерно…
– Ты так много работаешь, чтобы заплатить своей Жюли, мой храбрый гном! Со столькими людьми… Вот и сегодня ты раздобыл чей-то секрет, верно? – нежный голос Жюли слегка изменился, став настойчивым.
– Да… Секрет, – заплетающимся языком подтвердил Пюс. – Сегодня… во «Дворце Четырёх Сторон». П-приватный… кабинет, – он даже не почувствовал, в какой момент язык перестал его слушаться. Сознание уносило во тьму: течение реки ускорилось, волны закружили зыбкий плотик Пюсова разума в водовороте…
– Что ты слышал, Пюси? Расскажи своей Жюли, расскажи ей всё!
– Сег-годня… Дворец… – забормотал Пюс, подёргиваясь. Жюли уже вскочила с кровати, на цыпочках подбежала к ширме и отодвинула её в сторону, открыв фонограф на столике. Установила иглу на восковой цилиндр и запустила запись.
– Фаруд… эфенди!.. Уважаемый коллега!.. П-продуктовый лифт! Нельзя… подслушать…
Карлик дрожал, как в лихорадке; пальчики вцепились в простыни, закатившиеся глаза уставились в потолок. Эльфийское зелье правды, влитое в вино, опутывало хмельной мозг бедного коротышки ползучими побегами плюща-душителя.
– Ч-через тридцать!.. девять!.. дней! кхр-кх!.. Д-доставят за пять суток!.. Бал у к-князя Дым… дым… бовицкого! Сделка! С-сопровождение солдат… не п-привлекать внимания!.. – слова беспорядочно срывались с уст карлика, опережая друг друга. Прижав ладошку к губам, Жюли испуганно смотрела на конвульсии любовника.
­– С-сотни глкх!.. мил-лионов! – проклокотал Папюс, засучив ножками. – Реп!.. путация!.. Х-хольц… холера! «Émeraude»! Кх-хррр… – Пюса заколотило, на губах показалась пена, окрашенная кровью.
– Пьер! – тревожно вскричала Жюли. – Пьер, сюда! Mon dieu, ему плохо!
– Что? – дверь в соседнюю комнату распахнулась. В чертог любви ворвался горбоносый, небритый тип с зализанными назад сальными волосами, в узких штанцах и розовой рубашке нараспашку, открывавшей фальшивую золотую цепочку с солнечным знаком на волосатой груди. Одного взгляда сутенёру хватило, чтобы оценить ситуацию. – Merde, конечно же… Проклятый ублюдок перебрал!
– Как? Клянусь, я налила ему всего бокал!
– Он же сраный полугном! И, видимо, где-то перехватил чего покрепче для стояка. На гномов это зелье хреново действует, нельзя понижать градус… Ты всё записала?
– Но ты же мне не сказал… я не знала! Скорее, ему нужно к врачу!
– Да-да, сейчас, – пробормотал Пьер, выволакивая слабо дёргающегося карлика из постели. – Сейчас будет ему врач!..
– Пьер? Что ты заду…
Окно на третьем этаже распахнулось, и обвитый простынёй голый полугном вывалился наружу. Внизу раздался смачный «бултых!», заплясали на потревоженной глади канала блики – и улеглись. Лишь белая простыня поплыла по чёрной воде, навстречу волнам далёкого моря.
– Собирайся, кисонька, нам пора! – Пьер достал из фонографа цилиндр с бесценной записью, сунул в сумку и перекинул ремень через плечо. – Отойди от окна, сисечки застудишь!
– Пьер! – Жюли, перегнувшись через подоконник, обернулась к сутенёру: губы её дрожали, глаза блестели. – Зачем ты… Мне нравился это малыш. Такой забавный! – шлюшка шмыгнула носом.
– Фи, mon chérie! – Пьер по-хозяйски хлопнул девушку по упругой ягодице. – Ты же слышала, что он нёс? Сотни миллионов! Если продадим этот слух кому надо, заведешь целый гарем таких уродцев. Пошли, деньги не ждут!

*****

За спиной у Папюса книга в черном переплете. В книге же – буквы, слагающиеся в слова. Те в предложения, потом в абзацы...
Пишет те сроки он сам. Золотыми чернилами, лебяжьим пером!
В тех абзацах у Блохи все хорошо. Нет, отлично! И рост, и стать, и деньги с удачей!
Нет в тех строках только черной реки, вода в которой холоднее льда.
Tags: Эмеральд-Экспресс
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 34 comments