irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Categories:

Чужой берег. Глава 1. Ганзберг

Вольница посвящает эту книгу своему соавтору,
маме, Родине, Джизусу,
а также Дэшилу Хэммету,
Реймонду Чандлеру
и Джеймсу Эллрою
как идейным вдохновителям.
Панкс нот дед.

Глава первая. Ганзберг

За окном шёл дождь и рота солдат — три взводных коробки. Дождь барабанил по стеклу, подоконнику, воспаленному сознанию. Солдаты за окном распевали бодро-тоскливое. Хотелось то ли пристрелить их, то ли самому кинуться животом на штык и долго помирать, царапая ложе скрюченными пальцами.
Анджей скривился, зарылся лицом в матрас. Накрыл голову подушкой. Зарычал от злости: четвертую неделю напоминал себе, что надо найти новую квартиру. Как можно дальше от казарм сапёров! Но суматоха подпольного мира Ганзберга, торговой столицы Йормланда, захватывала с головой. Кружила, вертела, старательно поила дешевым пивом с вудкой, накачивала бензедрином — и про смену квартиры он забывал напрочь.За исключением одной-двух ночей в неделю, когда возвращался в меблирашку недостаточно пьяным, или не удавалось скоротать ночь в постели красавицы из рабочего класса. Иногда и не красавицы. Зачем отказывать кому-то разделить тепло тел?
И тогда по утрам его будил сиплый нестройный лай, издаваемый вместо гимна саперами.
Анджей, замотавшись в одеяло, поплелся к печке-буржуйке, подогревать воду для утреннего моциона, для желудевой бурды на замену кофе. Можно было потратиться и на настоящий - последний экс прошел удачно - но Анджею было все равно, что пить. Второй месяц по утрам будил не кофе. Горечь цикория покрывала другую — химического привкуса таблетки бензедрина. Двух таблеток. С последней недели одной приплюснутой капсулы перестало хватать.
В голове всплыл образ бравого гвардейца из прошлого. Гвардеец, выпятив грудь, увещевал одуматься, усовеститься, прекратить. Застрелиться, в конце концов, не позорить честь мундира! Образ, романтичный и совершенно неуместный, быстро истаивал под напором шальной бодрости бензедрина. Химического подобия жизни, которую без утренних капсул совсем не хотелось жить.
Анджей помотал головой. Тычком локтя пробил ледок, намерзший в тазике с водой для утреннего омовения, доломал пальцами. Поставил воду на печку. Потянулся, скривился от стреляющей боли в затылке. Ополоснулся еще холодной водой, уставился в треснувший обломок зеркала.
Молодой широкоплечий парень. Худощавый, плохо худощавый, видно, что тело с лицом привычны таскать килограмм на пятнадцать больше. Седые виски, тусклый - пеплом присыпали, землю вмешали - померкший взгляд, ни огонька, ни жизни. Глаза мертвеца — лучшая реклама аптечного бензедрина!
Бензедрин Анджей стал принимать еще до возврата в Йормланд. Первую таблетку, предложенную товарищем-гоблином, проглотил в благословенных землях Крыма. Пока всё шло так, как предсказывал Лазарь. Богатый химик, разбогатевший в Республике на торговле с гоблинами, Лазарь снялся с места вместе с зеленоухими, убоялся гнева властей. С Лазарем Анджей успел заприятельствоваться, за время переправы в Крым. Химик, в пути, объяснял, что организм вырабатывает привыкание к бензедрину. Что эффект будет слабеть, со временем. Дальше станет только хуже — таблеток понадобится больше, а вред от таблеток превысит пользу.
На “дальше” Анджей плевать хотел. “Граничные” четыре таблетки, за которыми проблемы, светили ему через полгода. Анджей не был уверен, что доживет до конца этого срока. Анджей не был уверен, что хочет дожить до конца этого срока. Лишь бы не подвели наниматели, лишь бы Почтальон оказался прав! Пусть сдадут людей, ответственных за гибель друзей и любимой. Он запытает врагов до смерти, напьется их крови. И гори всё огнём, сам себе мозги вышибет!
Засвистел поставленный на буржуйку чайник. Анджей залил цикориевый порошок кипятком, отколол ножом куски от бесформенной глыбки рафинада, собрал на лезвие сладкое крошево, ссыпал в чашку. Проглотил две таблетки бензедрина, запил сладкой коричневой бурдой. Дождался, когда мир немного прояснится, а организм проснется окончательно.
Завтрак “двойной кофейный мерде”. Готов и принят.
Анджей оделся. Анджей подкинул угля в буржуйку. Анджей запустил примус — дождь за окном и не думал прекращаться. Разместил на краю стола потрепанный томик революционного теоретика, расстелил ветошь, поставил несколько пузырьков. И, то и дело поглядывая на страницы, принялся за чистку оружия, свой утренний ритуал. Уэбли привычно щелкали, распадаясь на детали.
Абель, связной и напарник по эксам, обещал заглянуть ближе к середине дня. Неназываемым отцам революционного движения вновь понадобилась помощь Анджея. Из отцов движения он был знаком только с Почтальоном и его лихими гоблинами. Но за всё хорошее и против всего плохого гоблины боролись не одни. В движении, кроме кобольдов, полуорков и гоблинов, участвовали люди. Людей в движении было большинство.
Неудивительно — наниматели, хотя бы на словах, стояли за права рабочих, основное население Ганзберга. И Анджей, залегший на мутном полукриминальном дне города, поневоле общался именно с рабочим классом. Движение развернуло в торговой столице Йормланда небольшую, но крепкую сеть из “своих” кафе, кабаков, общежитий, столовых и прачечных. Всех тех заведений, без которых серая жизнь становилась совсем черной от беспросветности. Анджей, с прибытия, вращался внутри сети. И за кружкой пива или чашкой кофе, воркуя или плотски утешая очередную юную красавицу с фабрик, он наслушивался. Жути.
Тяжелый, тупой, изматывающий труд. Чередой идущие травмы и смерти — размозженные пальцы, искалеченные руки и ноги, насмерть задавленные, расплющенные, сломанные друзья и соседи. Четырнадцати и шестнадцати часовые рабочие смены. Клетушки работных домов с “могильной" нормой двух квадратных метров. Штрафы, штрафы, штрафы, постоянные штрафы за всё. Угрозы уволить, толпы несчастных на проходной, выкинутые владельцами заводов, без надежды на выходное пособие или честный расчет. Работа с детства, с шести-семи лет. Постоянный голод, мясо на столе раз в неделю, если повезет. Глоток разведенного до синевы сухого молока вместо свежего по утрам — потому что на свежее нет и не будет денег. Издевательства даже в малом: богатые дома, забирающие воду и сливающие нечистоты вверх по реке, достающаяся бедноте отравленная вода, кишащая микробами.
Для женщин ко всем ужасам добавлялись домогательства — мастеровых, цеховых, инженеров... Домогательства и аборты, каждый пятый из которых заканчивался если не смертью, то инвалидностью.
У Анджея была своя война и свои счеты к миру, но пробирало даже его. Тяжелая ненависть брала за сердце, заставляя кулаки сжиматься, а глаза — выискивать источники жути. С именами и фамилиями. И богатыми загородными “резиденциями”, подальше от чада и смога стремительно растущего Ганзберга.
За права рабочих и стояло движение. Черное, со стягом чернее, чем кожа рабов на далеких Карибских плантациях. С легальным и нелегальным боевым крылом. Легальное крыло, адвокатами, публицистами, журналистами из “независимых” газет, отстаивало права рабочих — на пенсию, на страховку, на выходные. На право быть человеком. Легальное крыло, что в Йормланде, в Республике, постоянно пропалывали каленым железом: сажали, ссылали, запрещали, громили. Не убивали открыто. Очередной адвокат или журналист тихо и мирно умирал от побоев, выблевывая внутренности на больничной койке. Или так же тихо и мирно пропадал без следа.
Хотя Анджей не поручился бы, были ли на родине коллеги Почтальона. Безумные револьюсионариос из Лемберга и окрестностей стояли за другое. Хотели сперва посадить на кол всех, кто был не столь же безумен или хоть в чем-то отличался от них, а уже потом разговаривать. С посаженными на кол. А когда Анджей жил в столице — ему и дела не было до безнадеги рабочих. Служба и развлечения, гвардейская честь и прелести дворянок волновали больше. Да и сам он, если разобраться, не слишком отличался от революсьюионариос, накачанных дурными лозунгами и кричалками. “Кто не с нами тот против нас”, “мы за родину, а кто родина, скажут отцы-командиры”.
Кто не был сволочью, тот не был молод!
В нелегальном крыле движения с недавних пор состоял сам Анджей. Знал ровно столько, чтобы не навредить общему делу — Почтальона, Абеля, пару напарников. Под пытками смог бы опознать пару дюжин сочувствующих. Но, что важнее — он, наконец, знал, что стоит за нужное дело.
Сразу по вступлению в ряды, когда стало ясно, что бывшему прапорщику пути назад нет, Почтальон выдал ему на руки гору нудной и оторванной от жизни макулатуры. Почтальон почему-то назвал макулатуру необходимым теоретическим минимумом. Анджей побрезговал бы вытирать таким “минимумом” зад — настолько далеко от реальности отстояли тексты книжек.
Труд, как мера всех вещей, кто больше трудился тот и молодец, общественно необходимая норма труда… Анджей цыкнул зубом, покачал головой. На границу бы автора-затейника! И план в зубы, общественно необходимый. Вынь да положь пять контрабандистов в месяц и десять орочьих скальпов в год. И комиссию автору сверху, по учету труда, отдельно скальпов мужиков, отдельно девок. На “четверке” клялись и божились, что девку орочью забить — сложнее иного воина. И пусть, значит, автор с учеными мужами разбираются, сколько “мускульной энергии” надо потратить на скальп, кто трудился больше. И обязательно, чтобы без учета прочих факторов. Нет на сопредельной территории орков? Одни мирные люди-человеки? Плохо ищете, господин офицер! Надо выполнять план, а не выдумывать нелепые объяснения своему бездействию.
Анджей потянулся. Отложил в сторону готовые к бою револьверы. Вытер руки о переплет книжки. Подхватил её со стола, открыл дверцу буржуйки. Кинул макулатуру в огонь. Ещё раз вытерся ветошью, начисто, вытащил из книжной стопки другой труд.
Дрянная папиросная бумага, дрянной переплет. Дерьмовая печать, мажущая пальцы. Содержимое, отличное от прочих книг в стопке. Автор, спрятавшийся под псевдонимом Шмидт, писал иначе, о простых и понятных вещах, с которыми Анджей раз за разом соглашался. “Мое же дело не божественное и не человеческое, не дело истины и добра, справедливости и свободы … для Меня нет ничего выше Меня”, “скалу, преграждающую мне путь, я обхожу до тех пор, пока у меня не наберется достаточно пороха, чтобы её взорвать”. Простые истины. Хорошие истины! Особенно, если скалу на Высший Сейм Республики поменять. Или руководство Йормланда, жополизов гномьих.
Разве что про буржуазию и рабочих “Кузнец” писал такую же оторванную от жизни чушь, как и прочие теоретики из стопки. Пусть и по-другому, “буржуазия это заслуженное дворянство”. Вот и этого бы на кордон! Или на завод, на месяц-другой, со сменами часов по шестнадцать. Чтобы на себе почувствовал, почем та буржуазность! Как её заслужить, не положив зубы на полку, не умерев, раньше времени.
С теоретиками движению не везло — хотя среди журналистов Анджею попадались сплошь толковые ребята. В подпольных газетах, изредка в “официальных”, когда удавалось прорваться, журналисты движения громили и обличали деньги и власть, паразитами сосущие кровь из рабочих. Здесь у Анджея претензий не было. В движении умели описывать жизнь и стоять за права трудящихся. Но стоило только теоретикам взяться за объяснение жизни, а не её описание…
В дверь постучали. Три коротких, два длинных, три коротких. “Шифр” Абеля на сегодня.
Анджей подобрался. Накрыл ладонью курок револьвера, плавно потянул на себя, чтобы заглушить щелчок взводимого механизма. Подкрался к двери. Встал сбоку.
Из-под края щелястой двери высунулось зеркальце с намалёванной улыбающейся рожицей. Вторая, постоянная часть шифра Абеля. И мечта местных шпиков — возьмут гоблина с зеркальцем в кармане, вспомнят улыбающиеся каракули, раскиданные по “местам преступлений”. И поминай, как звали. И Абеля, и движение.
Абель прошел в комнату. Низенький, пузатый, широкоплечий. Не гоблин, гном-молотобоец. И даже борода курчавится на вечно ухмыляющейся роже!
Анджей молча кивнул. Разлил цикорий, наколол рафинада в кружки, протянул одну напарнику. Указал на стул, сам уселся на продавленную кровать.
Гость выхлебал кружку в пару глотков, кивнул, приложился благодарственно к картузу. А вот картуз у Абеля совсем не гномий. Франтоватый, с большим цветком, лихо заломленный почти на самый затылок. Да и остальное платье — не гоблин, клоун в цирке! Впервые на манеже, всё те же. Бежевые шаровары, шелковый жилет сине-фиолетовых разводов, пиджак поверх, под стать. То ли богатый купчина-русин, дающий форсу на ярмарке, то ли его коллега из далёкой Мандаринии, после особо успешной сделки с опием.
Анджей пальцем показал на кармашек жилетки Абеля, где гоблин носил зеркальце.
— Это вот зачем?
— Так для конспирации, обсуждали ведь! У нас каждый третий дурень, как денег зашибёт, разодевается в пух и прах. Память о родине, орках, племенных цветах. Всё такое... Удобно под них маскироваться. — Абель, отвечая, расшнуровал принесенный “корсаровский” рюкзак, положил на стол сменку. Выцветшие брюки из парусины, простая роба, в черных отметинах опалины, простое пальто. Переодеться — и за дверь вместо вертопраха выйдет простой работяга-гоблин, кочегар или трубочист.
— Это я помню. Рожица на зеркальце зачем? Ты про конспирацию слышал? Тебя шпики возьмут, рожицы из банков вспомнят, одно с другим сопоставят, и живым ты от них не уйдешь. А перед тем, как умереть — сдашь всех наших.
— Да что б ты понимал, чужак! Помеченная земля — своя земля! Без этого никак нельзя, духи не поймут!
Анджей возвел очи горе. Выматерился. Орки и гоблины с азартом резали друг друга спокон веков. За пару столетий взаимной вражды, за океаном, и те и другие выработали сложнейшую систему воинских ритуалов и обрядов. Систему наизусть учил любой пацаненок-воин, из длинного дома или орочьего стойбища. Край другой, чужая вера, сотни миль океанских просторов между колониями и континентом — а хуй всё одно намалевать надо. Пусть не во вражеском капище, на лбу самого толстого идола. Пусть на стене ограбленного банка. Но без хуя никуда. Или рожицы.
— Ладно, любитель духов, хрен с тобой! Тебе перед ними и отвечать. Как и перед всем движением. Когда пытать будут, постарайся умереть поскорее. Язык, к примеру, откуси. Или башкой в стенку, с разбегу... С чем пожаловал?
— Дело есть. Полезное. Доброе! Я тебе, помнишь, рассказывал, что среди наших опий распространять начали? И еще какую-то дрянь, под бензедрин замаскированную. Так нашли мы распространителя.
— Ваш?
— Сам ты ваш, расист шляхтунский! Под черным знаменем все наши! И, нет, не угадал — человек распространитель, не кто-то из длинных домов.
Анджей хохотнул. В крупнейшем городе Йормланда человек и гоблин выясняют, кто больший расист. На ломаном йормландском, с дичайшим акцентом. Картина маслом!
— Ребятня наша выследила, ушастая. Да тот и не скрывался особо. Не один я, как видишь, про конспирацию не слышал!
Абель переоделся в рабочую одежку, запихнул клоунский наряд в рюкзак.
— Задача у нас простая. Взять, спеленать, разузнать. Откуда отраву берёт, кто надоумил среди рабочих распространять. Сегодня как раз выходной у человека. Простое дело! Легкое!
— И где он?
— На Поганке.
Плохо. Ганзберг, с его по-гномьему строгой квадратичной структурой, расходился от центра ломаными линиями изолированных друг от друга районов — деловых, производственных, жилых. На сетку экономического разделения сверху накладывались расовые и национальные противоречия. Гномы не пересекались с людьми, люди с полуорками и гоблинами, гоблины и полуорки с кобольдами. Все жили обособленными общинами, маленькими Сицилиями и Ирландиями, тихо ненавидя друг друга. Временами ненависть становилась громкой, выплескивалась наружу выбитыми окнами, полыхающими домами, рядами накрытых трупов в переполненных мертвецких.
Но Ганзберг рос, рос стремительно, в нём жило уже больше миллиона. На отдаленных окраинах появлялись районы нового типа. Настолько бедные, настолько неказистые, что здесь, в нищете и ужасе, среди отбросов малых сообществ, селились представители всех рас. Хватались за любую работу, легальную и нелегальную. Пили паленку, ели объедки, крали, грабили и убивали — друг друга, соседей из цивилизованных районов. Умерших нередко закапывали прямо внутри “плохих” районов. К ужасу санитарных врачей из городского совета — тех редких храбрецов, кто рисковал сунуться в трущобы. Но пока городу были нужны рабочие на самые страшные и низкооплачиваемые работы - и находились бедолаги, согласные на подобное - трущобы разрастались.
Наркоторговец жил в одном из таких районов. С одной стороны — умно. Ни полицейские, ни гномские “эскадроны смерти”, из белобрысых и узкоглазых сихиртя, в такой район без нужды не сунутся. А если сунутся, то никак не за одним несчастным наркоторговцем. Да и предупредят того, поди — “эскадроны смерти” предпочитали устраивать карательные рейды. Жестокие, эффектные, совершенно неэффективные. О которых загодя извещали всех и вся, с репортажами в каждой второй газете. Добропорядочные налогоплательщики должны были знать, на что идут их средства. И как городские власти - а также приравненные к ним крупнейшие финансово-промышленные кланы гномов - решают проблемы великого торгового бурга.
Да и с какой стороны не посмотри — умно! Распространяет, поди, на работе или в районах удаленнее. Не возьмись кто искать, всерьез, вот как они — годами мог толкать дурь. А навар хранить в гномских банках. У подземных одно время конфиденциальность клиентов даже главной рекламной речевкой ходила, “мы не спрашиваем”. Ничего не стеснялись, владыки континентские!
Наркоторговцу удобно, им — нет. Плохой район Поганка, как ни крути плохой. Дощатые бараки, глухие улочки, утопающие в грязи и нечистотах. Много лихого люда, готового на всё. Начнешь перестрелку — того и гляди, кто присоединится! Для кого-то даже Уэбли ценность. Или ботинки на твоих ногах.
Анджей достал из-под кровати чемодан. Щелкнул замками, вытащил пару гномьих реплик-официалок Кольтов, нагрудную кобуру для них. Зарядил Кольты, натянул поверх рубахи свитер тонкой шерсти и отвратно пахнущей вискозы, закрепил кобуру. Кольты на грудь, Уэбли в набедренные кобуры. Ноги в ботинки с высоким берцем, гномское изобретение. Незаточенный складной нож - тот самый, трофейный, ставший почти родным! - полусгибом, на гренадерский манер, в задний карман. Широкую шинель йормландских пехотинцев поверх свитера. Черный платок-трубу на шею. Можно выдвигаться.
Абель вооружился на манер Анджея, парные Кольты подменила полудюжина метательных топориков.
Выдвинулись пешком — идти до Поганки выходило около трех верст. Часа за полтора-два, если знать дорогу, можно дойти, срезая дворами и перелезая через заборы. Абель, живший в Ганзберге уже третий год, дорогу знал.
Взяли кобольдских лепешек в сыре и с потрохами, кофе в картонных стаканчиках. Хоть какая-то польза от эльфов — их программа по восстановлению поголовья коровок на континенте, наконец сработала, после нескольких голодных лет. Теперь повсюду на прилавках, от вольных городов Ирридики до русинского Крома Сиюящего, можно было взять дешевого молодого сыра. Из которого кобольды - главные специалисты континента по приготовлению съедобной (!) пищи из чего угодно - наладили в Ганзберге производство доступной и дешевой уличной еды.
По пути Абель с воодушевлением рассказывал Анджею о своих занятиях наукой гимнастикой. Новомодное поветрие, занесенное из Арании русинскими борцами и силачами, изрядно распространилось по герцогству. Гномы, без которых в Йормланде не принимали ничего существенного, увидели в гимнастике пользу своим интересам. Силовая гимнастика превращала людей в совершенные автоматы. Силовая гимнастика направляла агрессию с улиц в тягание железа. Силовая гимнастика поставляла крепких молодых рабов для фабрик и шахт. По внутренним дворикам рабочих слобод Ганзберга, как грибы после дождя, проросли площадки с турниками и брусьями, пудовыми гирями и многопудовыми цепями.
В рабочей среде, у тех, у кого оставались хоть какие-то силы после изматывающих смен - или среди тех, кто сумел, трудом и удачей, выбиться в мастера, аристократию рабочих слобод - гимнастика завоевала изрядную популярность. Детишкам, стараниями Черного Знамени не допущенных к тяжелым работам до двенадцати лет, новое развлечение тоже понравилось.
Анджей поддакивал, через слово. Силовая гимнастика и в Республике шла за наипервейший писк моды — Бужака вспомнить, невезучего рядового. Каждый первый гвардеец, а за ними и молодежь из линейных полков, стремился набрать как можно больше дурного мяса. Ворочал гири, тягал снаряды, упражнялся в попытках поднять лошадь. Хотя в бою, против пули, та сила помогала ровно никак. Людей убивать дело нехитрое, пани Юлию вспомнить, суку кровавую!
К исходу второго часа добрались до границы Поганки. На крыше ближней заброшенной голубятни показался гоблинёнок, замахал Абелю, заулыбался щербатым ртом. Из-за угла показались еще трое сорванцов. Кожа да кости, шкура серого цвета вместо положенного ярко-зеленого. Дети подземелий.
Анджей посмотрел на недоеденную порцию лепешек в руках. Отдал детишкам. Хоть какая-то справедливость.
Как бы ни было тяжело людскому рабочему классу — гоблинскому приходилось стократ хуже. На чистую работу, на фабрики, кабаки, в извозку, гоблинов не брали. Оставалась только самая дурная и тяжкая — в шахтах, трубочистами, ассенизаторами, грузчиками на угольных станциях. Зеленоухие брались за любую черную и грязную работу. Денег получали меньше, травм и смертей больше. А когда людской рабочий класс подпирало, накатывало черное отчаяние — его, первым делом, вымещали на соседях. И если гномов, после пары первых бунтов, подавленных с чисто подземной педантичностью - участников под расстрел, жен и детей в кандалы и в колонии - трогать опасались, то на гоблинские районы изливали все накопившееся. С каждым таким излиянием, с сожженными домами, выбитыми витринами, трупами на улицах, еще больше гоблинят пополняли ряды сирот.
Детишки заулыбались Анджею, впились зубами в лепешки. Один, самый нахальный с виду, затараторил на гоблинском, объясняя Абелю, куда идти. Анджей понимал слово из десяти, все больше, ругательства.
Абель пожал руку малышу. Тот кивнул со взрослой, а оттого кажущейся слегка карикатурной серьезностью.
— Бегите, товарищи! Спасибо!
Гоблин повернулся к напарнику.
— Все в лучшем виде, бледношкурый! Срисовали гниду по полной! Где сидит, как сидит, все высмотрели! В номерах, на пересечении Пятой и Грязеводской. Трехэтажный барак.
— Разведка – великое дело! Идти далеко?
— Следующий переулок, два угла направо, и будем на месте.
— Полверсты, если как ворона летит. — Прикинул расстояние Подолянский.
— А если срет при этом, то и того дольше! — Абель, засмеявшись, показал ладонью волнообразное движение: — От облегчения подбрасывает! На траекторию расстояние тратится!
— Пошли, подбрасыватель!
Свернули в переулок, остановились. Вокруг протянулись высокие заборы, без просветов. Полное отсутствие свидетелей. Хорошо.
Анджей подтянул легкий шарф-трубу с шеи до носа. Зря брился сегодня – на щетине материя держится лучше. Расстегнул нижние пуговицы пальто, вытянул левый револьвер из кобуры. Взвел курок, аккуратно сунул обратно. Лучше рискнуть и получить пулю в ногу, чем бороться с тугим самовзводом в бою, с первым выстрелом в молоко. Абель, по примеру напарника, расстегнулся, проверил, легко ли ходят топорики в ременных петлях.
— Готов?
— Пошли!
Наркоторговец жил совсем недалеко от границы ближайшего “цивилизованного” района. Видать, атмосфера Поганки пронимала и его, не стал углубляться в самые недра. Анджей, которому миазмы Поганки били копытом в нос, наркоторговца понимал. Ботинки при каждом шаге погружались в жидкую смесь из дерьма, грязи и объедков. Если ассенизаторы появлялись на Поганке, то ради паленой водки и доступных женщин. А нечистоты выгребал один только дождь.
До нужного дома дошли быстро.
Остановились на углу, возле здоровенного куста когда-то сирени. Листья побиты болезнью, ветки обломаны, украшены тряпками, мусором и дохлыми крысами. Не сирень, а рождественское дерево из кошмаров!
Гоблин вытащил револьвер, зачем-то навел на дом. Взвесил, убрал с боевого взвода. Вытянул топорик из петли. Пригнулся, порысил к дому с оружием наперевес — Анджей аж крякнул. Потянул Кольт на свет, положил на сгиб локтя, занял позицию поустойчивее. Если гоблин нашумит — придется прикрывать огнем. Анджей в который раз пожалел, что нет под рукой привычной винтовки.
Абель вернулся через пять минут, с перекинутыми за спину дробовиком и патронташем. С кровью на топорике. Покачал головой.
— Беда. Головастики напутали.
— Номеров нет?
— Этажом выше в доме бордель.
— Так ты поэтому как жеребец на случке помчался? А если бы кто из окна глянул? Совсем мозгов нет?
— Да кто увидит, чужак! – отмахнулся Абель. – Окна твои, вон, зашторенные-заблеванные все. Да и спят, поди… Охранник за домом теперь точно спит. У уборной терся, с черного входа. В уборной и прилёг, не булькнул.
— Значит, берём в ножи, раз спят. Не будем будить. А патроны и на отход пригодятся. Если кто пробулькается, — Анджей кивнул на дробовик.
Перед парадным входом опустили маски, попытались вдохнуть «свежего
воздуха»… Тут же вытащили папиросы из портсигара. Задымили. Анджей вдохнул дым с облегчением. Запах дерьма донимал и выводил из себя. И папиросы шли за еще один способ маскировки. Человек с дымом в зубах — не боец, от него зла не ждешь. На это и ловили.
Поднялись, с носка на пятку, на второй этаж. Лестница, застеленная засаленным грязно-желтым ковром, почти не скрипела. С третьего этажа слышался смех, патефонная музыка, чьи-то шаги в ботинках с набойками. Хорошо, барак не типичный, пролеты длинные. Хоть какая-то надежда, что тихо пройдет. Подошли к нужной двери. Абель поскрёбся в косяк, заголосил тоненько.
— Друг, погибаю, друг! Спасай, друг! Счастье нужно, друг!
Абель прислушался к шуму за дверью, повторил тираду. И еще раз.
Спустя минуту дверь приоткрылась, в щель зыркнула пара злых глаз. Анджей пнул дверь. Торговец отскочил в сторону, навел ружье, раскрыл пасть для вопля. Абель щелчком швырнул окурок ему в лицо. Огонек мазнул по глазу. Вопль захлебнулся.
Анджей прыгнул вперед, врубился локтем в лицо торговца. Хрустнул нос. Грохнулись на пол, гремя костями. Анджей шибанул кулаком в лицо еще раз. Сорвал с шеи платок, запихал торговцу в рот. Широко открытый от боли — Абель подскочил, вместе с напарником. Опустил с размаху ногу на ладонь, сжимающую ружье. Размозжил пальцы.
Готово! Тычок в солнечное сплетение, чтобы не рыпался. Вздернуть на ноги, связать руки за спиной заготовленным шнуром. Еще пара ударов: по почкам, в печень, снова в солнечное сплетение. Лишить воли к сопротивлению!..
Торговец опять упал. Подняли.
Удар между ног — торговец ломается в три погибели. Поднимает вверх спелёнутые руки. Абель кинул трофейный дробовик Анджею, просунул ладонь между руками торговца, сгрёб волосы на затылке. Классический шпиковский прием. Теперь можно тащить, куда захотят, не рыпнется. Пошли обратно. Абель первым, левая ладонь на затылке, правая с взведенным револьвером нацелена вперед. Анджей сзади, дробовик ходит по кругу.
Спустились. Короткими перебежками, по проулкам, двинулись обратно. Торговец вырывался, мычал, тряс головой, пытаясь выплюнуть кляп. Остановились в заваленном мусором дворике. Подолянский врезал коленом в живот пленнику. Тот упал. Анджей, прицелился, добавил ногой в пах. Полюбовался на расплывающееся мокрое пятно. Вместе с Абелем поднял одуревшего торговца на ноги. Гоблин платком вытер лицо торговца от крови. Выщелкнул нож, упёр в кость под левой глазницей, провёл вниз, до подбородка, оставил кровоточащую черту.
— Еще раз рыпнешься — на куски порежем! Кивни, если понял.
Торговец кивнул. Анджей хихикнул про себя. Что удар коленом, что позерство с ножом — совсем для жизни не опасные. Но нужное впечатление произвели, до границы Поганки добежали без проблем... Пусть место поганое, но тихое. Режь, да кромсай, никто и не увидит! А увидит, так мимо пройдет — разборки уголовников тут привычны. Желания бежать к далекой полиции ни у кого не возникнет.
На границе с цивилзиованным районом подождали чуть. Прошедший дождь и неизбывная ганзбергская слякоть играли на руку — на улице ни души. Рывком добежали до заброшенной голубятни, запихнули торговца внутрь. Пусть воняет пометом и темно, зато пусто!
Усадили торговца на полусгнивший ящик. Скинули шинели.
Торговец пришел в себя быстро. Выпрямился, расправил плечи. Зыркнул злобно из под щелок наливающихся синяков. Хлюпнул сломанным носом. Гордый. Непростой — модная рубашка в полоску, дорогая жилетка, черно-белые штиблеты на ногах. Небось, перед зеркалом красовался, когда брать пришли. А то и наяривал на себя глядючи, какой чёткий и дерзкий рыцарь! Идейный, бля, бандит, благородный разбойник! Видели мы таких в петушином углу на каторге. И расцветка под стать.
Абель выщелкнул нож, приставил к правой глазнице торговца. Кольнул. Кивнул полузадушенному воплю.
— Смотри, родной. Места здесь глухие, дикие! Захочешь орать — никто не услышит! Кивни, если понял.
Торгаш закивал. Сняли платок. Дали воды. Выслушали хриплый поток ругани.
Анджей подшагнул сбоку, всадил кулак в печень. Наркоторговец заперхал. Абель воткнул нож в бедро, повыше. Ковырнул, потянул на себя. Запихнул платок в распяленный в крике рот.
Гоблин уселся на корточки. Наклонил голову, дернул острым ухом.
— Следующее правило! Места хоть и глухие, но ругаться не нужно. Нужно культурно разговаривать! И рассказывать. Нам, о товаре. Где берешь, у кого берешь. И без единого матерного слова. Кивни, если понял.
Наркоторговец кивнул. Абель вытащил платок. Повторили по кругу. Опять мат, Анджей воткнул кулак куда-то в подбрюшье. На этот раз не рассчитал силы — торговец рухнул на пол, заизвивался, хватая ртом воздух, зашелся в немом крике.
Посадили на ящик. Абель достал из бездонной робы фляжку с водой, дал глотнуть.
Всё пошло наперекосяк. Торговец боднул плечом Абеля, скакнул с ящика, побежал к выходу. С развязанными руками. Связанными Анджеем! Надежным, блядь, проверенным узлом!
Анджей, стоявший на пути, махнул ножом. Который должен был воткнуться в плечо торговца, остудить пыл. Должен был! Нож свистнул в стороне, торговец рывком ушел вбок.
Подолянский прыгнул следом, выдергивая из кармана запасной гренадерский нож. Левой за плечо, правой ударить в предплечье! Локтем в голову, руки за спину, мордой в помет!
Анджей подскользнулся. Вместо того, чтобы удержать торговца, развернул его к себе...
В лицо плеснуло горячей кровью. Еще раз. Еще! Гренадерский нож вместо предплечья пропорол торговцу яремную вену. Анджея окатило с ног до головы.
В голове словно включили яркий свет. Сердце пропустило удар. Зашлось часто-часто. На душе вдруг стало хорошо и спокойно. Слишком хорошо. Как не было уже давным давно. Анджей глубоко задышал. Схватил торговца за затылок, придвинулся ближе. Смотрел, не моргая, в стекленеющие глаза умирающего. Нагнулся близко, ловя предсмертный вздох. По телу, волна за волной разливалось, удовольствие.
— А я и не знал, что ты из этих...
— Ч-что?.. — Анджей повернулся в сторону Абеля. Попробовал стереть кровь с глаз. Только хуже размазал по лицу.
Возвращение в реальность давалось тяжело. Обретенное счастье быстро улетучивалось. Испарялось с каждым вздохом, просачивалось сквозь поры. Слишком быстро. Страшно быстро. Хотелось удержать его и вернуться обратно. Снова почувствовать себя живым.
— Из любителей под хвост баловаться. Ух, среди орков как распространено было, помню! Ты над ним так наклонился — думал, целоваться начнете!
— Шел бы ты со своими шуточками, знаток разведки! Прямо в ту самую жопу! — Анджея начало потряхивать. Отвернулся, чтобы скрыть трясущиеся руки.
Нахлынувшее и ушедшее ощущение было странным. Ярким, как ночь с любимой. Приятным, как погожий и теплый солнечный денек. Ощущение хотелось повторить.
Подошел Абель, протянул фляжку с водой и платок.
— Я знаток разведки, ты — знаток допросов. Два сапога пара, лучший дуэт убийц на континенте. — Абель почесал затылок. — Ты мне лучше скажи, знаток, что делать будем? Языка у нас больше нет. Получается, и распространителей нет. Детишки сытые есть, разве что. Хотя, чем мы там поделились... Вечерком угощу дополнительно. Хорошее дело сделали!
Анджей сел на ящик, на котором недавно сидел покойник. Оттёр кое-как лицо и волосы. Счастье ушло, окончательно, мир вернулся к черно-серому состоянию. Снова захотелось в петлю.
Анджей достал из кармашка на брюках таблетки бензедрина, завтрашнюю порцию. Запил горечь водой. Стало легче. Но с ушедшим чувством было не сравнить. Чувством… Счастье!.. Анджей вздохнул. От убийства человека.




Подписка и весь готовый текст - здесь
Tags: Кордон
Subscribe

Posts from This Journal “Кордон” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 31 comments

Posts from This Journal “Кордон” Tag