irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Categories:

Кордон. Глава 18-1

Анджей сжал—разжал кулаки. Левая рука по—прежнему слушалась так себе, связки сокращались, как отсыревшие бечевки, трудно и плохо. Это нехорошо, иногда увечная рука хуже, чем отсутствие оной. То, чего нет, по крайней мере, никогда не подведет.
Да и ладно. Что будет, то и будет, а чего не случилось, о том и жалеть раньше времени смысла нет.
Ему было страшно. По—настоящему страшно. Почти как в последний день заставы, разве что самую малость послабее, что, в общем, понятно, все—таки оскаленных орочьих рож вокруг не наблюдались. Зато встреча с преопаснейшими — никакому дикарю не уступят — субъектами предстояла в самой ближайшей перспективе.
Разница была одна — от налетевшей банды скрыться не имелось никакой возможности, а в логово этих самых субъектов прапорщик намеревался зайти самостоятельно, собственными ножками. Как сказал бы Камо—Сталинский, известный вольнодумец и радикал — по ходу свободного волеизъявления.
Солнце клонилось к закату, но пока что едва—едва. Предвечерние тени уже попрятались в углах, но еще не заполнились настоящей темнотой, что предвещает скорую ночь и приход фонарщика с зажигалкой на длинном шесте. Улицы пустовали — работники и служащие, понукаемые начальниками, спешили использовать каждую минуту оставшегося дня, поскольку при свете горящего газа работа уже не та. Так себе работа, прямо скажем, если говорить о деле серьезном, сметливости и внимательности требующем…
Надо было решаться, тем более, что его уже наверняка «срисовали», как и любого постороннего, который задерживался у здания. И если просто пройти мимо, то обязательно увяжется соглядатай, а может и не один. Поскольку ежели у входа в отдел сведений и снабжения останавливается в явной нерешительности высокий, плохо одетый человек неопределенного возраста, худой и бледный как хорошо выдержанный упырь, с явно искалеченной рукой (не будет она без причины висеть плетью) и волосами, припорошенными богатой сединой – на вид прям настоящий «сицилист» — араниец из романов в мягком переплете — это очень подозрительно.
И все же, пока еще можно уйти. Или хотя бы постараться. Как только дверь — отличная дверь с широкими железными полосами в граненых шишках заклепок, способная выдержать долгий артобстрел некрупным калибром — откроется, то передумывать и переигрывать будет поздно и смертельно опасно. Как орочья стрела с наконечником—гарпуном – лишь в одну сторону. Назад только с кровью и мясом. Здесь не было ни привратников, ни колокольчика и, тем более, звонка с проводом—солейл. Предполагалось, что если кто—то заходит, то знает, куда и зачем идет. А если не знает, то и заходить ему совершенно незачем.
Надо решаться. Иначе возьмут прямо на улице, быстро и энергично, как подозрительного элемента с террористическими намерениями. И договор с Почтальоном пойдет гоблину под хвост. Что тоже неприятно, хоть и не в такой, конечно, мере. Да и жалко «дымовушки» — уйдут на ветер, как бы это смешно не звучало...
Анджей еще раз глянул на огромное здание старого кирпича. По случайному обстоятельству он в точности знал, как называется этот цвет — «бычья кровь суточной выдержки». Тяжеловесно, но точно. Очень уж специфический цвет у кирпича старой кладки. Дом насчитывал три этажа — немного по нынешним временам, когда по всей Республике архитекторы из Герцогства вовсю проектировали и строили пяти— и даже семиэтажные строения. Но какие это были этажи! Каждый по три человеческих роста плюс чердак.
Прапорщик вздохнул, еще раз пошевелил пальцами. Сердце билось тяжело и как будто даже с перерывами, делая коротенькие паузы на отдых. Ладони слегка вспотели, что совсем никуда не годилось. Некстати (совсем некстати!) в голову просочилась назойливая мысль — что из давнего уже видения с шаманом было истинным, а что навеяно лихорадочным бредом?
— К черту, — прошептал Анджей и взялся за латунное кольцо на двери. На ум пришла фраза из старой книги про достославные деяния суровых предков.
«Жребий брошен».
И как говаривал пан Темлецкий однажды, пребывая в легком подпитии — не уверен, не доставай, а уж если достал, так пускай в дело. Впрочем, уже не важно. Все не важно, потому что дверь, способная выдержать взрыв фугасного снаряда, а то и саперной петарды, поддалась, неслышно проворачиваясь на смазанных петлях.
Жребий брошен. Выбор сделан. Время пускать в дело.


— Пожалуйста, выложите все из карманов.
Сказано было спокойно, с отстраненной вежливостью, совершенно обезличенно. Как будто не человек человеку указывает, а кукла другой кукле. Механизм, мать его.
— Какие у вас тут порядки нынче, — Анджей попытался улыбнуться, но сделал это напрасно. Вышло криво и вымученно, уголки губ чуть подрагивали от напряжения. Да и голос самую малость сипел, не имелось в нем должной уверенности. Подолянский убеждал себя, что это из—за простреленного легкого, хотя отлично понимал, что на самом деле от волнения.
— Пожалуйста, выложите все из карманов. Вот сюда.
Его обступили теснее, ровно настолько, чтобы в какую сторону ни рванись — сразу попадешь в крепкие, но отнюдь не любящие руки. И то были не обычные охранники в мундирах. Похоже, многое изменилось в Ведомстве за время отсутствия прапорщика. А ведь меньше года прошло…
Мимо поспешил подтянутый офицер при всем параде, с толстенной папкой и тубусом. При взгляде на троих досмотрщиков в гражданском, при котелках и коротеньких пиджаках вместо уставных сюртуков темно—зеленого сукна, офицер не высказал ни малейшего удивления, будто все так и должно быть. Значит, веяния не новые, к ним привыкли.
Прапорщик пожал плечами и вытащил из кобуры револьвер, демонстративно отставив в сторону большой палец — дескать, и в мыслях не было устроить внезапную стрельбу. Вытащил из—за пояса однозарядный пистолет, маленький и старый, переделанный из кремневого под капсюльное воспламенение. Мимоходом спросил, как бы невзначай, с некоторой издевкой:
— А что ж тогда не обыщете по всей форме? В исподнее заглянуть нет желания?
Ответ уже не удивил:
— Проверка на честность.
Нож, большой, грубо кованый, с рукоятью из рога. Металл тяжело стукнул о большой, «ресторанного» вида поднос на который предлагалось складывать изымаемое снаряжение. За тесаком последовал второй нож, складной.
— Бумажник? — осведомился прапорщик. – В нем деньги. Немного, но все же.
— Кладите.
Вытаскивая из внутреннего кармана потертый бумажник, штопаный по шву тонкой сероватой нитью, Анджей думал, что слишком промедлил у входа. Его не просто заметили, но и сочли подозрительным заранее, так сказать авансом, а может просто ждали. Лишь бы ребята Почтальона не начали концерт раньше времени...
— Все, — развел он руками.
Обыскали прапорщика быстро и все так же внимательно—безразлично, можно сказать механистически. Теперь прапорщик получше рассмотрел обступивших. Походили они на частную охрану, а, скорее всего, таковой и являлись. Как их «прописали» в Ведомстве оставалось загадкой. Короткие пиджаки чуть топорщились, выдавая солидные револьверы в наплечных кобурах. Разные лица, но с одинаковым выражением, как будто одним штампом отбитые.
Прапорщик чуть усмехнулся своей догадке — военные. Ходить в гражданском привыкли, а вот оружие таскают все еще привычное, к новым реалиям не очень приспособленное. Скорее всего, из одного полка, как бы не из одного батальона. Акцента в коротких словах Анджей не уловил, да это было уже и неважно.
— Вы забыли, — обыскивающий поднял ближе к свету газовой лампы часы в квадратном корпусе на тоненькой цепочке.
— Э—э—э... — прапорщик замялся с деланным удивлением, чувствуя меж тем, как сердце замерло и пропустило пару ударов. — Да. Уж простите, не подумал, что часами можно сотворить что—то недозволенное. Хотя... — Анджей усмехнулся. — Если хорошенько раскрутить на цепочке, то, наверное, можно кого—то зашибить. Или глаз выхлестнуть, к примеру.
— Да, разумеется, — досмотрщик улыбнулся самыми уголками губ, со спокойным превосходством, и добавил часы к горке вещей на подносе. — Это?
Он указал на шнурок, обвивающий левое запястье прапорщика поверх простой дешевой запонки из двух стеклянных пуговиц на коротенькой цепочке. Веревочка была ручного плетения, грубая, со многими узелками на всем протяжении.
— Амулет, — мрачно ответил прапорщик. — Память с Кордона. Если полагаете, что я могу им кого—то удушить, снимайте сами.
Третья ухмылка.
— Идемте, мы проведем. Ступайте вперед.
— Я знаю дорогу, — Подолянский уже понимал, что проиграл, но старался сохранить остатки достоинства.
— Разумеется, — повторил человек в котелке. — Но мы проводим. А то вдруг выхлестнете себе глаз дверью.


... Слежку Подолянский заметил еще у привокзальной забегаловки, куда он завернул выпить горячего — мокрый снег так и валил с низкого неба, вытягивая из организма жалкие остатки тепла. Прапорщик дернул плечом, отер ботинки о соответствующее приспособление — гнутую полосу металла, укрепленную на двух огрызках труб — у ногочистки было какое—то хитрое название, вылетевшее из головы.
Забегаловка оглушила гомоном, окутала жаром раскаленных батарей...
Анджей протолкался к стойке, где заправляла неохватная бабища в засаленном халате, и с копной грязных волос, завитых в подобие старинной прически — высокое, чуть ли не в полметра, сооружение в виде кривоватой птицы. Подолянский только головой крутнул — очень уж затейливое сочетание.
Кофе, ему, правда, выдали тут же, без промедления. Еще и чашка была чистой, на удивление, не липла к рукам.
— Сахар на столике, — ответила на недоумение Анджея «барменша», — хучь объешься. В карманы, главное, не сыпь.
Гоблин нарисовался после первого глотка. Сел напротив, уставился пытливо.
Подолянский лениво прикинул, что и как. Выходило, что будет неплохо швырнуть чашку в кривую морду, затем обрушить колченогий столик, а уж после запинать ногами. Ну и если понадобиться, то дорезать.
— Добрый вечер, пан офицер! — с приторной вежливостью произнес вдруг гоблин, изобразив поклон.
— Денег нет, — обрезал Анджей.
— Знаю. То есть, знаем, — кивнул гоблин, — а у нас есть.
— Поздравляю, что уж тут, — Подолянский сделал второй глоток, чувствуя, как горячая жидкость скатывается в желудок.
— Не тычьте ливорвертом, вдруг выстрелите. А тут лягашей, ух! Почтальон зовет в гости, пан офицер.
— Почтальон? — удивился прапорщик. И сунул мышебойку обратно в карман брюк.
Вместо ответа гоблин соскочил с высокого стула, махнул рукой, пойдем, мол...


Коридор, обшитый старыми, потемневшими от времени дубовыми панелями. Наследие давних времен, когда солидное каменное здание строилось на века, в одном экземпляре, и на отделке не экономили. Сейчас берут дерево попроще, подешевле, а то и без него обходятся, штукатуркой, краской да занавесями. И типовый проект. Словно кирпичи в ряд ставят…
Лестница, выложенная полированным гранитом светлых оттенков, еще один коридор. По дороге случилось два поста, и ни один не спросил бумажного сопровождения или хотя бы личный документ для записи в журнал посещений. Стражи, равно как и встречные адъютанты, провожали «котелков» пустыми безразличными взглядами, как нечто само собой разумеющееся и привычное. Неладные, ох, неладные дела происходят... Впрочем, и так ясно.
На третьем этаже было тихо и безлюдно. Только еще один, четвертый «котелок» бдел у заветной двери. Этот был пошире и повыше прочей тройки, по общему сложению и характерно переломанному носу и деформированным ушам—вареникам — явный борец. И, судя по ловкости движений, борец хороший. Пиджак на нем был еще короче, однако не топорщился, значит или револьвер маленький (а то и «мышебойка», удобная в тесноте), или телохранитель предпочитал обходиться вообще без огненного боя.
«Огненный бой»... Анджей подумал, что это мысль настоящего орка.
Двое «котелков» отвалили, пошли обратно. Хотя нет, просто отошли к лестнице. Один остался у дверей, заменив борца, который, в свою очередь, сопроводил прапорщика внутрь. Надежда кольнула изнутри. Один — это не трое и, тем более, не четверо. Попробовать можно... Еще было самую малость обидно. Походило на то, что его оценили и сочли жалким, совершенно не опасным. И хотя это было как раз на руку прапорщику, обида все равно осталась. Чуть—чуть, на донышке...


…В этих кварталах Подолянский раньше не бывал. Но все же, он проживал в Крукове не один год, и примерное направление чувствовал.
— Река рядом?
— В той стороне, — махнул рукой гоблин, — там два ряда домов, и сразу Истр течет.
— Это хорошо, — мечтательно протянул Анджей. — Люблю реки. У меня с ними столько хорошего связано. Главное, чтобы дно илистое.
Гоблин оглянулся с подозрением, ускорил шаг...


Внутри не было ни дубовых панелей, ни прочей тяжеловесности старого стиля. Колонель явно копировал новые традиции Герцогства по внутреннему убранству казенных ведомств. Простой пол из тщательно пригнанных досок, даже не паркет, именно доски во всю длину кабинета. Большой напольный ковер — синий прямоугольник, окруженный красно—бело—золотым орнаментом. Прямо в центре синевы - обычный стол, у правой от входа стены — бюро с выдвижными ящиками. Несколько чертежных станков, используемых в качестве поставок для карт большого масштаба. Газовые рожки на стенах и под потолком, собранные в семисветную люстру. Камин в углу, холодный, с решеткой из прямых прутьев без единой завитушки. Колонна непонятного назначения рядом со столом, из жести, похожа на трубу пневмопочты, только намного шире. В общем скромный (хотя и большой) кабинет честного служаки, коим движет лишь долг и ни капли стяжательства.
Дверь закрылась. Странно закрылась, без обычного щелчка, с мягким чмокающим звуком, как будто каучук с каучуком слепили. Какая—то специальная звукоизоляция. Мало ли что здесь произойти может.
Их осталось трое — полковник, прапорщик и «котелок». Стекла в высоченных — от пола до потолка — рамах «в клеточку» были гномовой работы, с легкой матовостью, затеняющей яркий свет. Потому в кабинете царила не то, чтобы полутьма, а скорее некая призрачность. Свет вроде и есть, но откуда берется и непонятно.
— Здравствуй, Анджей.
Полковник внимательно смотрел на Подолянского. Тот, в ответ, рассматривал врага не менее пристально.
С прошлой их встречи прошло три года. Ничего не изменилось. Голова седая, но спина ровная, как экс—гвардейцу и положено.
Обращение простое, без чинов, без устава. Это о многом говорило.
— И вам не хворать, — прапорщик ответил так же, нарочито не по—уставному.
Звякнул колокольчик, в колонне у стола открылась маленькая дверца, похожая на лючок элеватора для доставки пищи. За ней и был элеватор, только не с поздним обедом, а с подносом, где оказались сложены изъятые вещи. Полковник, не чинясь, сам взял поднос и поставил на стол. Металл снова брякнул. Эх, дотянуться бы в одном хорошем броске…
Анджей не видел борца, тот стоял позади и в стороне, по правую руку. Но отчетливо чувствовал присутствие врага. Запах одеколона и жевательного табака. Ткань нового, еще малоношеного пиджака. Кожа и вакса. А вот оружейной смазки прапорщик не обонял.
— Хммм... — полковник лениво перебирал снаряжение кордонщика. — Сразу две стрелядлы? Не многовато ли? Или... — он впервые взглянул Анджею в глаза. Остро глянул, без вызова, но с отчетливой угрозой. — Один специально для меня?
— Да, — не стал отпираться прапорщик, теперь это было явно бессмысленно. Пограничник нарочито резко шевельнул правой рукой, и сразу же прошуршала ткань пиджака, колыхнулся воздух — борец не дремал. Анджей скривился. Нет, не получится рывок. Пожалуй, с этим «шкафом» пришлось бы повозиться и в лучшие дни, а теперь, с почти бесполезной левой рукой… Не вывезти. Вся надежда была на часы. А заветный прибор теперь лежал на столе, под ищущими пальцами колонеля. И прыгать до него... не коротко, в общем, прыгать.
— И зарядил не иначе серебром?
Нет, не угроза. Скорее несуетливое, уверенное чувство полнейшегопревосходства.
— Нет. Думал об этом, но серебро мне нынче не по карману. Да и вы, при всем уважении, не Кармалюка. Стекло.
— Стеклянная пуля?.. — полковник качнул маленьким однозарядным пистолетом так, словно хотел заглянуть в ствол. Но, разумеется, делать этого не стал, поскольку из—за пыжа все равно пулю не увидел бы.
— Да.
— Но зачем? — теперь он по—настоящему удивился.
— Надежно, — пожал плечами прапорщик, снова чуть энергичнее, чем следовало бы. — Расколется в теле, ничем не обнаружить и не вытащить, никакая эльфийская медицина не поможет. Сдохнешь с гарантией.
Борец стоял почти вплотную, дыша в правое ухо.


— Меня все зовут Почтальоном, — обойдясь без каких—либо приветственных слов, произнес хозяин. — Я их грабил. На Юге. Там жарко, но хорошо. Не для меня.
Подолянский криво усмехнулся. Он ждал чего угодно, но не такого.
В одной из задних комнат портового кабачка, где напивались матросы—речники с хлебовозов, за крохотным — только локти умостить, да листок бумаги положить — столиком, сидел здоровенный и пузатый гоблин. Макушкой он почти касался потолка. Почтальон нацепил на нос очки, выудил из жилетки часы — себе под стать, могучий хронометр в серебрянном корпусе. Скосил один глаз.
— Полшестого вечера.
— Мне точное время как—то без надобности, — развел руками Подолянский.
Происходящее отдавало каким—то сюрреализмом, и совершенно не пугало. Хотя небольшой топорик, висящий у Почтальона за спиной, на вбитом в стену крюке, явно раздробил не одну голову — выщерблины очень уж характерные. Компанию топорику составляло с пару дюжин разнобразнейших ножей, среди который Подолянский заметил пару орочьих кинжалов, потертый грабендольх, еще похожий на серп нож—сучкоруб. И, неизвестно зачем, выставленная на показ, простецкая, даже примитивная швайка—свиноколка, с треснутой рукоятью, небрежно обмотанной синей прорезиненной лентой.
— Знаю, — снова скосил взгляд Почтальон, почесывая свободной рукой пузо, — жизнь сейчас такая. Никому не надо ни точное время, ни хорошие книги...
Анджей дипломатично промолчал. Вернее, он просто не знал, что тут сказать можно. Как—то очень уж затейливо прыгали мысли могучего гоблина.
— Мне нужна твоя помощь, офицер. И за это я помогу тебе. Почти всем, что тебе надо.
— Давай наоборот? Утром мне, вечером тебе?
— Много хороших людей умрет, — непонятно ответил Почтальон, но Анджей понял, что они договорятся. А еще понял, что цена окажется высока, и он пожалеет — не раз пожалеет — о своем согласии. Но жалеть станет позже. А согласится — сейчас.

— Выдумщик, ты, дружище, — полковник положил пистолет обратно, взял часы с неподвижными стрелками, пропустил цепочку меж пальцев. – Небось, и в самом деле думал, что мы на такой фокус купимся?
Он щелкнул ногтем по корпусу там, где находилась скважина для заводного ключа. Слишком широкая для ключика, в самый раз для крошечной пули.
— Мало ли, — ответил прапорщик, — фокусов в мире много. Иногда срабатывает и самый простецкий.
— И хотел меня из него застрелить? Этим просяным зернышком?
— Не застрелить. Там «яркий» порох в особой навеске. Чтобы полыхнуло прямо в рожу. И не тебя. Я ждал охранника, но кто знал, что у тебя в телохранителях «алые гренадеры»? А так могло бы получиться.
— Да, могло бы... — согласился после некоторого раздумья полковник, пропустив мимо ушей упоминание о гренадерах Герцогства и тем, подтвердив догадку Подолянского. — Значит, все понял, — констатировал он тоном, который как в криминальных романах, предвещал только и исключительно злокозненное.
«Могло бы…»
А теперь не получится. Все умерли напрасно. Никто не отомстит за них. И память о волосах Яры, рассыпавшихся по подушке, уйдет навсегда вместе с ним, Анджеем. Как глупо.
Как глупо…
— Но вернулся? Зачем? Ты в списках погибших, бежал бы на край света, скрылся без следа... — теперь в голосе полковника сквозило искреннее удивление.
Прапорщик побледнел еще больше, так, что крупные сосуды затемнели под кожей синеватыми линиями. На лбу выступили крупные капли пота. А пальцы левой руки задрожали, очень мелко и часто, словно гитарная струна на самом излете ноты. Никто не обратил на это внимания, ни полковник, ни его телохранитель – эка невидаль, еще один испугался до полусмерти, хоть не обмочился, и то хорошо.
— Кстати, тут вчерашнего оружейный склад неизвестные злодеи подломили, — заметил хозяин кабинета. — А помогал им какой—то офицер, которого вроде никто из охраны в лицо не знал, но всем рожа его показалась странно знакомой. И выправка настоящая, не поддельная, и рык командный. Караульные бдительность и потеряли. Не знаешь, кто бы это мог быть такой? И зачем настоящему офицеру понадобилось якшаться с бандитским отребьем, да еще и нелюдью? Точно не знаешь?
Тьма окружила Подолянского, заглянула в самую душу, лизнула сердце потусторонним льдом. Выморозила все мысли, сомнения и тревоги. Казалось, сам страх обратился в ледяной столп и осыпался бриллиантовым крошевом, черным, как тьма по ту сторону жизни. И снова возвратилось чувство Смерти. Анджей точно знал, что Она стоит за спиной, внимательно всматриваясь невидящим взором. И если Смерть находилась вовне, то голос старого шамана зазвучал в самых сокровенных глубинах души. Он подсказывал, что и как нужно делать непутевому Человеку Границы, чтобы пережить этот час и день…
– Совсем ты, друже, испортился. Прямо не пограничник, а какой—то столичный декадент, — вещал меж тем полковник. — Начитался книжек для впечатлительных дам, решил изобразить эльфийского убийцу, «что крадется, невидимый в ночных тенях, смерть приносящий». Вот твой гауптман оказался умнее. Выслушал объяснение, понял, что к чему. Ходит теперь ротмистром. Хотя, ты и так знаешь, тебя видели в Вапнянке... Пытался разговорить, воззвать к совести? У Темлецкого семья и выслуга лет. Он ненавидит нас – я его понимаю, есть за что, но ненавидит тихо, не выказывая и крошкой. Ты его пойми и прости, договорились? А то ведь семья есть и у тебя...
Губы прапорщика шевелились, не выпуская наружу ни единого звука, словно незваный гость молился. Лицо странно кривилось — мелкие судороги стягивали мимические мышцы, а губы посинели, как у мертвеца. Полковник поморщился, решив, что пограничник потерял себя от страха. Тем более, что Подолянский начал нервно поправлять запонки и одергивать рукав со шнурком. Суетливые руки – вернейший признак дрогнувшей души.
— Что ж, пора заканчивать. Наше маленькое угольное предприятие не терпит шума и стороннего внимания. Тем более сейчас, когда оно вот—вот станет побольше...
— Когда вы, наконец, открыто продадите Герцогству родину за «черное золото»? — усмехнулся прапорщик.
— Подолянский, ты дурак, — без обиняков сообщил полковник. — И не чувствуешь важность исторического момента. Угольный дефицит — вещь страшная, и хоть мало кто о том думает, беда уже просматривается на горизонте. Без «горючего камня» нет жизни, а мы сидим на последних в известном мире залежах отличного угля, которого даже с геометрическим ростом добычи хватит на полвека, а то и дольше. Но хватит лишь кому—то одному. За тот уголь прямо на наших землях схлестнутся Арания и Герцогство, в ближайшее десятилетие, не позже. Предотвратить войну невозможно, защитить свое добро у Республики сил нет, так что остается лишь выбрать сторону. Летающие корабли Арании это, конечно, сила, но я больше верю в йормландскую артиллерию. Так что, я выбрал. Ты... тоже, можно сказать, выбор сделал. Вот и прими его.
— Прямо здесь? – глухо спросил Анджей.
— Конечно, — буднично подтвердил полковник. – Слишком уж ты живучий. А эти стены и не такое видали. Не беспокойся, Хофер все сделает быстро, он мастер. Аккуратно задушит и делу конец, – офицер мгновение подумал и брезгливо бросил, — в общем, можешь сказать напоследок что—нибудь этакое, броское. Чтобы я прям устыдился на всю жизнь и до гроба страдал угрызениями совести, вспоминая всю свою неправду. А то и застрелюсь вдруг, к чертовой матери.
— Тебе не будет стыдно, — Подолянский посмотрел прямо в глаза полковника. – Откуда у тебя совесть?
Узелок распустился в одно движение, как намыленная леска. Шнурок скользнул по рукаву тоненькой змеей, словно и не было на нем частых узелков. Полковник увидел, как зрачки Анджея резко расширились, заполнив радужку одним скачком.
В следующее мгновение Подолянский развернулся и резко взмахнул правой рукой...
Шаман сказал бы, что веревочка пропитана вытяжкой из чудесных кореньев, которые придают особые свойства разрушения плоти огнем. Ибо магия скрывается в овеществленном, и ее можно перенести с предмета на предмет, привив, словно ветвь от одного дерева к другому.
Химик, случись ему обследовать шнурок, изумился бы и сказал, что тот обработан очень странным реагентом на растительной основе с высоким содержанием щелочи, который бурно взаимодействует с некоторыми жидкостями. В том числе и с кровью. Но поскольку в кабинете полковника не оказалось ни шамана, ни химика, эффект просто случился, без всяких объяснений.
Шнурок с оттягом хлестнул по физиономии борца, вспоров кожу твердыми узелками. Телохранитель отшатнулся, закрыв рукой лицо, где от виска до подбородка, через рассеченные губы стремительно вспухала багровая полоса. Выступившие капельки крови пузырились, словно пена в химической реторте. Полковник с отвисшей челюстью замер соляным столпом, а Подолянский уже наседал на борца, втянув голову в плечи, буквально повиснув на противнике всем телом. Анджей отлично понимал, что у него есть секунда, может две, при огромной, небывалой удаче – три. А затем враги придут в себя. И ему конец. Вся надежда была на то, что прапорщик правильно «расшифровал» охрану, и борец действительно «алый гренадер» в отставке, на вольном заработке.
Сердце ударило один раз...
Tags: Кордон
Subscribe

Posts from This Journal “Кордон” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments