irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Category:

Железный песок. Глава 4-2

Мичман, нахлобучив шлем поглубже, стоял у входа рубки, чувствуя, как качается катер. Десантники прыгали в воду с правого, чуть довернутого к берегу, борта, передавали вещмешки и оружие. Высадка шла без спешки, но быстро. И у «бронебойного» лейтенанта, и у пехотного старшины, чью фамилию Егоров умудрился забыть, бойцы были опытные, не блажили. А то ведь бывали случаи, когда чуть ли не пинками приходилось в воду сгонять – одного командного военно-морского не хватало.
С бака размерено, будто гвозди заколачивало, бухало орудие, посылая снаряд за снарядом. Временами вплетались короткие очереди из «правого» ДШК – боцман патроны зря не тратил.
Задача была поставлена еще в Кроткове – после высадки десанта поддержать огнем. Вот и поддерживали по мере сил. По прожекторам, по хвостам пулеметных очередей, вообще по любым вспышкам. Крымский берег весь был залит огнем. Что там творится – страшно представить. Мичмана передернуло, он машинально коснулся кобуры.
Наконец, последний десантник оказался в воде, развернулся лицом к берегу, побрел, шатаясь от волн, перехлестывающих чуть ли не с головой.
Егоров сунулся в световой люк машинного отделения, рявкнул:
- Полный назад! Отходим!
Машинный телеграф стоял на «полный назад», движки рычали, винты взбивали пену, но катер стоял на месте. Баковое орудие по-прежнему вколачивало снаряд за снарядом в темноту. Егоров выругался. Не хватало еще застрять в прямой видимости берега!
Минута, вторая, третья… Дело не двигалось.
Егоров снова выругался, кинулся на корму.
Метрах в двадцати от борта встал вдруг высоченный фонтан воды. Грохотом взрыва стегнуло по ушам. Катер содрогнулся всем телом от тяжелой раны.
Всех, кто стоял на корме, сбило с ног. Егорова впечатало спиной в бомбосбрасыватель. За борт выкинуло кого-то из комендоров – не разглядел, кого именно. Кое-как, уцепившись за леер, мичман поднялся, затряс головой, тут же изогнувшись от боли, пронзившей спину.
Второй разрыв поднялся у самого борта. Столб воды виделся белоснежным на фоне черно-серого неба.
Палуба ударила по ногам, а ледяная вода радостно вспенилась вокруг упавшего с палубы моряка. Егоров судорожно вдохнул, тут же закашлялся, забил руками по воде, чувствуя, что тонет.
Следующей волной его накрыло с головой, понесло…


Первый раз мичман Егоров тонул в двенадцать лет. Хорошо, вытащили. Но воды нахлебался с избытком – думали, вообще не отплюется. Однако справился.
Естественно, мичманом он тогда не был, да и в мыслях подобное не держал. Как ни странно для человека, выросшего на берегу Ладожского озера, но Дима ни моряком, ни речником быть не хотел.
Но еще одна, обязательная для мальчишек того времени мечта его не миновала. Он хотел быть пограничником. Притом, исключительно сухопутным – на воде пограничная служба была связана исключительно с кораблями, а уныло бродить по берегу, пачкая сапоги песком, Диме категорически не хотелось. А вот ловить нарушителей, гнаться за ними по лесу… Именно то, что надо! И где-нибудь на границе с Польшей. Отец, героический красный командир, к панам имел долгий счет. И сам о нем не забывал, и сыну наказывал. И что, что с поляками мир сейчас? Они хитрые и вероломные. Никак верить нельзя!
Чтобы на границе служить – здоровье надо соответствующее. Поэтому, Димка и купался в неласковых волнах чуть ли не до конца сентября, пока от стылой воды дыхание не перехватывало.
Потом перестал. Когда попал по дурости в течение, и полтора часа пытался пробиться к берегу. Такому близкому, и ставшему таким далеким.
На берег вынесло. Отплевался, отдышался, домой кое-как добрался, чудом проскользнув мимо воспаления легких и прочих пневмоний. Но желание закаляться столь приближенно к боевым условиям пропало, будто волной смыло…


Дергали за плечо так, что еще немного, и оторвется, повиснет на сухожилиях и шкуре. Перед глазами стояла тусклая предутренняя мгла – вроде и не ночь, а ни хрена не светло – муть какая-то. Егоров открыл глаза, стало еще темнее. Мичмана передернуло от страха. Заморгал часто-часто. Нет, светлее становится. Вон и пятно светлое, прямоугольное – определенно дверь, товарищи военморы! Не ослеп, значит! Ну и то хорошо. Слепым и в мирное-то время паскудно, а уж в военное-то, втройне. И от самого толку нуль, и другим сплошная обуза, хоть за пистолет хватайся, на мозгами на стену хлюпай.
Зрение восстанавливалось медленно - это же сколько он пролежал с закрытыми глазами? Деталей окружающей обстановки все еще было не разглядеть. Но левая ладонь коснулась шершавой стены. Шершавость та отваливалась кусочками, крошилась пальцами, оставляя грязную липкость. Подвал деревенский какой-то?
От вопросов разболелась голова, закружилась, будто на карусели в парке культуры и отдыха. Подкатил к горлу мерзкий горько-пакостный ком, готовый выплеснуться. Ну все, здрасьте, приехали! Определенно сотрясение мозга…
Мелькнул силуэт, загородил пятно двери. В губы ткнулось горлышко фляги. Вода воняла алюминием, но вода же!
Мичман жадно глотнул. Раз, другой…
Сбоку позвали маму. На немецком.
Егоров мотнул головой, выплюнул горлышко предательской фляги. Рука хлопнула по боку, пальцы скользнули по кобуре, раскрывая... Пусто! Вынули!
Мичман катнулся было вправо – была надежда скатиться с койки или куда там его положили, упасть на пол. А там, суматоха, возня, может и выгорело бы чего!
Но на него тут же навалились, прижали руки. Оглушительно-звонко впечаталась пощечина…
- А ну тихо! – полу-пропел, полу-прорычал девичий голос, - положили, значит, лежи! Развоевался он тут! Альбатрос обдрыстанный!
Егоров биться перестал. Его тут же отпустили. Зашуршали удаляющиеся шаги.
За птицу стало почему-то обидно. С чего бы альбатросу о собственный фекалий пачкаться, когда он им, будто бомбардировщик стратегических, из звенящих высот метит?...
Свету от двери было маловато, но в нише над койкой стояла лампа, позволяющая хоть немного пространства отвоевывать у темноты. Санитарка (?) докторица(?) – погон не видно под халатом… Хотя, раз халат, доктор скорее, была ослепительно красивой и огнелисо-рыжей. Присмотревшись, Егоров даже глаза закрыл – обожгло солнцем ярких волос, выбивающихся из-под чепца (или как там медицинский тот головной убор зовут?). Ну и мичману стыдно стало, за свой дурацкий порыв. А вдруг не вынули бы ТТ предусмотрительно? Еще бы стрелять с дуру и сослепу начал…
- Свои, свои, - улыбнулась одними уголками губ рыжая, - выдыхай, выплыл.
- Мои где? – прокаркал мичман, уже догадываясь об ответе – очень уж знакомые морщинки побежали по лицу. И улыбка нехорошая эта…
- Воюют, - очень честно ответила «медицина», и от этой «честности» моряка передернуло. – Тебя на берег выкинуло, а твои воюют!
- Встать помоги, товарищ доктор, - проскрипел зубами мичман.
Докторица отвернулась, махнула куда-то в сторону, в темноту. Оттуда тут же появился санитар – пожилой рядовой, весь в грязи и крови, черной в полумраке.
- Морячка на воздух, Петрович, оклемался наш клешник, стрелять больше не будет.
Егоров хотел было возразить, что дурацкой моде на «запорожские» клеша, такие, чтобы полпалубы в один проход подмести, не подвержен. И вообще, катерникам такая ерунда не пристала. Но представив, насколько глупо это будет звучать, решил, что и на сотрясение мозга не спишут…
Выход неожиданно оказался очень близок – в двух шагах всего. Не подвал, а глубокая ниша, выкопанная в глиняном обрыве над узкой полосой песчаного пляжа, заросшего вытоптанной уже травой…
Свежий воздух опьянил будто хороший стакан спирту. Егоров сполз на песок, облокотился об обкатанный миллионами волн булыжник, потряс головой. Яркий солнечный свет резал слезящиеся глаза…
Прямо на песке лежало множество раненых. И их подносили и подносили, укладывали рядами. Несли на руках, на плащ-палатках, на каких-то досках… Вдоль рядов бегали санитары и врачи с сумками наперевес.
Тут же, на песке оголенном отливом, стояли разбитые катера. Обгоревшие, изуродованные осколками бомб и снарядов, пулями крупнокалиберных пулеметов и огнем, жадно облизавшем надстройки и корпуса, запачкавшем сажей…
Своего катера мичман не увидел. Ушли, значит, ребята, укрылись в море. Сейчас, наверное, в Кроткове, под загрузку встали… мысли о том, что один из этих остовов его корабль, просто не узнать из-за попаданий, Егоров тщательно отгонял. Докторица, опять же, сказала, что воюют ребята. Не могла же соврать, не могла!
Над импровизированным лазаретом стоял несмолкаемый гул – закрыть глаза, и будто далекий шторм. Иногда кто-то начинал кричать, и от этого крика тонко-тонко звенела туго натянутая в голове струна.
Мичман поднялся на дрожащих ногах, огляделся. Сразу за невысоким (метра три от силы) обрывом, похожим на гнездовье гигантских стрижей – дыр нарыли, считать устанешь – дугой растянулся поселок. За поселком, расположившимся в низине, тянулись ряды холмов. Правее, чуть ли не у горизонта, виднелась воткнутая в небо толстая игла маяка. Того самого, на чьем траверзе нужно было высадить бронебойщиков. Километра на четыре-пять ошиблись. Изрядно…
По линии холмов, невидно, но очень слышно шел бой. Трещала перестрелка, бухали гранаты.
Из ослепительно белого, совсем не осеннего диска Солнца, вывалилось несколько самолетов.
Пронесся запоздалый крик «Воздух!».
Рев двигателей, пронесшихся над самой головой «лаптежников», заглушил все прочие звуки, плотно-плотно забил уши ватой. Егоров видел, как по серому совершенно беззвучно песку бегут дорожки взлетающих фонтанчиков, перечеркивают лежащих у пещер раненых. И как падают с неба черные капельки бомб.


Близких разрывов, ярко-коричневая, почти оранжевая глина, хоть и щедро армированная корнями прибрежных трав и кустов, не выдержала. И свод обрушился, завалив рукотворную пещерку.
Живых успели откопать немного - всего двоих. Молчаливого Петровича, и рыжую “медицину”.
Та, когда ей Егоров протер лицо, вяло улыбнулась, и, не открывая глаз, прошептала “Сашенька”. “Не Сашенька, а Димочка”, уточнил любящий точность мичман. Но девушка его определенно не услышала, снова провалилась в обморок.
- Живая?
- Вроде да, - кивнул Егоров подбежавшему санитару, чуть не свалился сам – от кивка в голове словно фугаска рванула.
Мичмана сразу оттерли в сторону, сиди, мол, недобиток, без сопливых скользко. Впрочем, он и сам не рвался - очень уж паршиво было.
К тупой боли, методично постукивающей по вискам и затылку, добавились еще и горящие огнем пальцы, разорадранные о мягкую вроде бы глину… Хорошо хоть пресной воды немного нашлось, от грязи оттереться. А то свежие ссадины морской заливать - сомнительное удовольствие, присущее более декадентствующему поэту, нежели боевому военмору...
Мичман улыбнулся своим мыслям - какая, все-таки, чепуха лезет в голову. Нет, определенно сотрясение, и весьма неслабое... Хоть тошнить перестало, и то хлеб.
Егоров посмотрел на часы. Аккуратно чертыхнулся – разбитое стекло пошло трещинами, а циферблат весь в глине. Ни один часовщик не возьмется за реанимацию. Неудачно как… Оглянулся – нет, ни у кого часов нету. Да и заняты люди, не до сигналов точного времени.
Он осторожно, старясь не дернуть сильнее, чем стоит, поднял взгляд, посмотрел на солнце. Где-то около часа дня плюс минус десять минут. Длинные сутки получаются. Ну хоть выспался…
С осыпавшегося обрыва слетел-свалился рядовой с ошалелыми глазами и без оружия. Упал на четыре кости, замотал ошалело:
- Окружают! Немцы! Предали нас, сдали!
Подскочил, кинулся к воде…
Егоров с вялым интересом наблюдал за паникером, жалея, что кобура хлопает пустым клапаном, а в ней разве что земля с камешками натрусилась.
Пехотинец скинул сапоги, гимнастерку, и как был, в штанах с подсумками на ремне, полез в море. Хлестнула волна, окатила грязной пеной, охладила…
Мичман встал, чувствуя, как качается под ногами земля. Пару минут постоял, ловя амплитуду невидимых волн.
Метрах в десяти, лежал сержант, с головой, развороченной осколком. Егоров попробовал перевернуть убитого, прикидывая, как бы расстегнуть узкий пояс ватника. Получалось плохо. Да и сержант при жизни был раза в два здоровее мичмана…
Егоров опустошил доступные подсумки, рассовал обоймы по карманам бушлата. Винтовка у сержанта была хорошая – драгунский короткий карабин. Новенький, не царапанный…
За холмами стреляют? Туда и двинемся! Ничего же махра без моряков сделать не может, ни до берега добраться, ни захватить, ни удержать…
- Товарищ моряк, товарищ моряк! Стойте! Да стойте же, мать вашу, простите, что не так если!
Мичману наперерез выскочил летенантик, лет на пять Егорова младше. Хотя, возраст на грязном лице было не определить надежно – только зубы и глаза сверкают.
- Ну? – буркнул моряк.
- Еле догнал, - выдохнул офицер, - ломишься, как торпедный катер какой!
- Что хотели-то, товарищ лейтенант?
- Приказ был, товарищ военмор неопределенного звания. Плавсостав дожидается кораблей и возвращается на наш берег.
- Так и этот берег наш, - хмыкнул Егоров, - географию плохо учили? У меня, товарищ командир, это четвертый десант. А по берегу до ночи шататься, дело гнилое. Куда уж пехтуре удержаться без помощи всех родов войск! Лучше подскажите, к кому прибиться, поступить, так сказать, в распоряжение.
- Морпехи где-то туда наступали, - неопределенно махнул рукой стушевавшийся от напора лейтенант, - я и сам не пойму, что и где тут! Капитан комендантом участка назначил, а я и понять не могу, что и как! И где участок тот…
Коротко свистнуло, и по берегу пронеслась серия разрывов…
Мичман встал, скалясь через силу. Снова к горлу подкатила желчная горечь. Привычно уже отряхнулся, сбивая ладонями комки грязи.
- Да чтоб тебя…
Комендант участка лежал лицом к небу. А вместо груди было черно-красное месиво.
- Ладно, сам разберусь, не дурак. Опять же, задача была у маяка ребят высадить. А маяк-то, вон, за углом почти.
Tags: Эльтиген
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 31 comments