irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

  • Music:

Дети Гамельна

Оригинал взят у red_atomic_tank в Дети Гамельна




Гомункулюс Лигнеус
часть первая


Под густым пологом леса свежие щепки светились бледной желтизной, напоминая маленькие косточки. Толстым жестким ковром они устилали все вокруг на добрый десяток локтей. Тот, кто пару часов назад махал топором, судя по всему, оказался не слишком умелым дровосеком. Сильным – слабак не сумел бы свалить здоровенное дерево – но все же далеким до истинного мастерства лесоруба. Иначе щепок было бы гораздо меньше.
Хотя, с другой стороны, может, узловатый ствол напомнил что-то нехорошее. Скажем, показался схожим с нелюбимой женой. Или алькальдом, к примеру. Вот и выплеснулась злость в работу, вгрызаясь тяжелыми ударами в неподатливую древесину. Тем более, такую страхолюдину не особо и жаль – узловатый ствол, напичканный сучками, как душа протестанта пороками. Даже принадлежность сразу не определить, хотя листья схожи с дубовыми. Но именно, что только схожи, и то сильно издали.
На пень, желтеющий свежим щербатым срубом, присела сойка. Протрещала на своем птичьем языке, встопорщила хохолок, окинула полянку зорким взглядом черных выпуклых глаз, выбирая, откуда начинать поиск червяков. Что-то мелькнуло в воздухе, словно солнечный блик на воде в безветренный день. Сойка дернулась, получив быстрый, как молния, удар по спинке, практически разваливший птицу пополам. Маленькое тельце, еще не понявшее, что умерло, доли секунды удерживало прежнее положение. И упало, распавшись на две половины, удерживаемые вместе лишь лоскутом кожи.
Капли крови щедро падали на сруб. Под ярким солнцем, пронизывающим листву, они казались индийскими рубинами. Но алая жидкость исчезала, едва коснувшись желтой поверхности. Кровь словно испарялась, как вино в устах пьяницы, мгновенно впитываясь в древесину. Оставался лишь странный след - мелкие хлопья пепла темно-коричневого оттенка. Повеяло теплым весенним ветерком и прах сдуло без следа.
Трупик сойки недолго нарушал идиллию майского леса, но виной исчезновению трупика не стал ни лесной хищник, ни человек. Незаметно для быстрого взгляда, но все же достаточно быстро, птица буквально провалилась внутрь пня, поглощенная хищным обрубком. Словно утонула в маленьком омуте желтого цвета. Прошло каких-то полчаса, и ничего не напоминало о маленькой трагедии.
Молодой побег, к которому прилипло несколько перемазанных перышек, с тоненьким скрипом изогнулся, охватывая пень пятнистым кольцом. И, сыто ворочаясь, замер...

* * *

Всем хорош город Милан. И соборов в нем, хорошо за полсотни и монахов превеликое множество! Дожди редки, всего лишь тридцать дней в году рискуешь промокнуть. Хотя, какие дожди в благословенном Господом Миланском герцогстве, кое процветает под правлением Короля Испанского?! Так, влажной теплотой обдаст, подарив краткие мгновения прохлады, и все. Недаром, прекрасные миланские женщины подобны в своей прелести самой Елизавете Валуа. Зонты здесь носят не для укрытия от пролившихся хлябей небесных, а чтобы солнце не вздумало касаться белоснежной кожи, сквозь чью мраморную белизну видна мельчайшая жилка, бьющаяся мелкой, но столь волнительной дрожью!
Недаром в премерзкой Фландрии, да и по всему северу не любят солдат, навербованных в здешних благословенных землях. Тот, кто унес в сердце толику южного солнца, особо тяжко переживает ад на земле, коим несомненно являются Нидерланды.
Ах, женщины Милана! Амедео Катанни готов был сутками напролет воспевать их неземные достоинства. Музыка высших сфер, ангельское величие, поступь прекраснейших, чьи шаги мимолетны, но отзываются в сердце барабанным стуком, ведущим на штурм неприступной цитадели! Амедео мог бы петь лучше большинства мизингеров Европы. А может, и их превзошел бы в искусстве...
Но прекрасные порывы душило приземленное, можно сказать, даже низменное бурчание в желудке. И навязчивое вожделение фазана. О, фазан – это истинный король… да что там король - император среди прочей дичи! Как советовал Толстый Мигель, что владел харчевней в самом Мадриде:
«Самое главное - не спешить! Добыл фазана - не готовь и даже не потроши, а то мясо останется жестким, как дубленая шкура! По первости подвесь за голову и жди, пока шея истончится. Фазан шмякнется, и только тогда ты его подбирай. Опали перо с пухом и, пока жар огня еще не покинул кожи, натри свиным салом, думая о том, сколь ненавистен этот продукт мусульманам и, следовательно, как полезен для истинного христианина!»
Эх, как он это рассказывал! И какой замечательной выходила у Толстого похлебка! Плевать, что в котел шло все подряд, от пыли, застрявшей в швах сухарной сумки, до воробья, подбитого метким броском камня. В быстрых пухлых ладонях Мигеля все обретало чудесные свойства и вкус. К тому же, лучших солдатских приправ - усталости и голода - было с избытком.
Толстяк, толстяк... Кости – зло, изобретенное самим дьяволом на людскую погибель. Проиграл ты все кропотливо сберегаемые монеты, харчевню, только рваные штаны остались. Подался в солдаты, надеясь на непостоянную воинскую удачу. Твою голову забрала кроатская сабля где-то в проклятой Фландрии. В последний раз ты накормил страждущих, но уже не из котла, а самим собой. Вороны с волками, несомненно, оценили мясистость бывшего повара.
Горячее тогда случилось дело… Мигель потерял жизнь, а Амедео с той поры не раз, от всей души, желал, чтобы какая-нибудь из бродячих собак поперхнулась жилой из его левой руки… Вместе с рукой пропало и будущее. Если бы его пояс отливал золотым шитьем, то все могло пойти по-другому. Но безземельный дворянин? Хвала небесам, что маршал Вителли давным-давно сдох в страшных мучениях и упокоился в фамильном склепе. Больше он никогда не прикажет рубить пленным аркебузирам руки.
В одном хоть тогда повезло - зоркие глаза, словно пытаясь оправдаться перед рукой за факт своей целостности, заметили перстень, втоптанный в грязь. Увечный идальго был неглуп, он не транжирил деньги на женщин и выпивку. Поэтому вырученных с продажи золотой безделушки монет хватило почти на год. Но вчера, последний мараведи обернулся краюхой черствого хлеба. Кошель больше не звенел благородным металлом, но лишь печально шуршал пустотой. А Амедео не мог даже стать на шаткий путь грабежа и разбоя. Ну, какой из однорукого бандит?
Ветерану осталось надеяться, что Господь, в милости своей, снова заставит какого-нибудь богача потерять фамильное украшение. Вероятность существовала, богачей в Милане водилось ничуть не меньше, нежели монахов и красивых женщин. О, женщины Милана...
За грустными мыслями и воспоминаниями, Катанни и не заметил, как вышел к мосту через безымянный приток Тичино. Под ногами медленно катила воды река, дробя отражение Луны в мелких волнах. Амедео наклонился через массивные каменные перила, вглядываясь в воду. Лунный свет прыгал десятками маленьких бликов. Они плясали по грязной воде, вспыхивая, порой, в отражении звезд.
За спиной послышался непонятный шум, больше всего похожий на поступь арденского тяжеловоза с парой десятков кинталей веса на горбу. К шагам примешивался скрип несмазанной телеги. Ветеран шмыгнул носом и, не оборачиваясь, сплюнул в реку, выражая этим презрение к несправедливости мироустройства. Шаги и скрип приближались, аркебузир обернулся, вглядываясь в темноту. Не хотелось бы попасть под колеса из-за нерасторопности возницы. По мосту редко ходили фонарщики, разве что в кабак, а луна, как на грех, скрылась за тучей.
Минута-другая прошли в тягостном ожидании. Тяжело бухали по камню ноги. Шаги, казалось, доносятся с обеих сторон моста. Амедео без лишних слов вытащил из потертых ножен старый кинжал. Армейская привычка сработала. Опасность - хватай оружие, а там видно будет.
Бум. Бум. Бум.
Что-то неправильное чудилось в этом звуке и, наконец, идальго понял, почему вдруг чутье забило тревогу. Тяжкую поступь не сопровождало позвякивание подков. А пускать неподкованную лошадь по брусчатке мог только полоумный.
Или это была вовсе не лошадь с телегой.
В ночном воздухе повеяло странным и неуместным здесь запахом – так пахнет в поле, после сенокоса, и на лесопилке, где пластают свежие доски.
Тьма с ближней стороны моста заклубилась, словно уплотняясь, собралась в высокую массивную фигуру. Больше всего это походило на здоровенного верзилу высотой самое меньшее в полтора человеческих роста, пропорционально широкого во всех частях. Гигант передвигался мелкими, размеренными шагами, словно ему было тяжело влачить собственный вес. Причем «руки» оставались неподвижными, они безвольно висели вдоль широченного торса, доставая едва ли не до колен.
- Che cazzo… - растерянно прошептал Амедео, соображая, что делать дальше. И в тот момент, когда в сознании забрезжила более чем здравая мысль «бежать!» к аркебузиру метнулось что-то длинное, схожее с плетью. Свистнуло, сорвав шляпу и больно резануло по уху. Шляпа была хорошая, почти новая, меньше трех лет носки. Боль обожгла, как угли, и южная кровь вскипела в жилах ветерана.
С воинственным воплем «Buca di culo!» Амедео прыгнул к здоровенному противнику, замахиваясь кинжалом. Конечно, с одной рукой получилось не так споро, как во времена шальной юности, но и так вышло неплохо. Аркебузир нырнул под под вражью руку, что была и размерами и скоростью, а вернее, медлительностью, схожа с колодой. Ударил длинным клинком в живот. Вместо того, чтобы войти в плоть по самую рукоять, кинжал стукнул обо что-то твердое и с пронзительным звоном переломился. Удар отозвался в плечо резкой болью. Амедео отшатнулся, и новый замах гиганта прошелся вскользь, рванув щеку твердыми и жесткими пальцами.
Или не пальцами, потому что больше всего это походило на обломанные древесные сучки…
Пылкий идальго, наконец, сообразил, что судьба свела его с соперником малость не по своим силам, однако прозрение запоздало. Ветеран развернулся, чтобы бежать стремглав, но удивительная «плеть» зацепила за щиколотку, опрокинула на грязные скользкие булыжники. Подняться Амедео уже не успел – гигант с неожиданной ловкостью присел, громадные лапы сомкнулись, захватывая человека в жесткий капкан, как беспомощную мышь.
Катанни захрипел. «Ладони» врага сжимали грудь с такой силой, что, казалось, вот-вот затрещат ребра. Амедео подняли в воздух, поднесли к тому месту, где у людей обычно располагается голова. Головы не было, вместо нее вырастал из покатых плеч широкий нарост, изборожденный трещинами и наплывами. В нем можно было угадать гротескное подобие лица с широченными надбровьями, темными провалами глубоких глазниц. А вот рта чудище было лишено.
«Не сожрет» - с каким-то удивительным, неуместным облегчением подумалось Амедео. И в это мгновение создание крепче сжало подобия рук. Воображаемый хруст костей сменился самым, что ни на есть, настоящим. Когда тело человека перестало конвульсивно вздрагивать и повисло подобно мокрой тяжелой тряпке в громадных ладонях, чудовище несколько раз ударило мертвым телом по собственной груди, словно турецкий борец пехливан.
Луна продолжала прятаться за тучами, словно не желала видеть черные, смертоубийственные дела, творящиеся на земле. В кромешной тьме сверкнул далекий, но приближающийся огонек – поздний фонарщик все же решил пройтись по мосту.
Страшное создание грузно протопало к парапету и перевалило останки несчастного калеки через ограду. Воды безымянной реки маслянисто булькнув, сомкнулись над мертвецом. Обильные брызги крови на туловище монстра таяли на глазах, пропадали бесследно. С тихим потрескиванием затянулся скол, оставленный кинжалом.
Через четверть часа фонарщик ступил на мост. Будь он внимательнее, то расслышал бы удаляющийся мерный стук, словно конь-тяжеловоз катил скрипящую телегу. И увидел бы несколько мелких щепок, да бурые потеки на камнях. Но полусонный миланец, со светильником на длинном шесте, не обратил внимание на такие мелочи. Сломанный кинжал скоро обрел нового хозяина - забулдыгу, наткнувшегося на брошенное оружие в дрожащем мареве раннего утра...

окончание следует
Tags: Графоманство, Дети Гамельна
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments