irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Category:

Ярчуки. Глава 9. О тщете лыцарской славы

Часть первая

— Пан Лащинский, воинство поднимайте! Беда! Бесы с погоста набежали, город жгут и баб валяют!
Как взметнулись сердюки на тревожный призыв! Как разом подхватились! Сипло взрычал ясновельможный пан Лащинский, пытаясь выползти из светлицы. Восстал, было, в гневе хлестнув сорочкою по морде вояку, что пытался вызволить свои одежды из-под пиршественного стола. Да не держали ослабелые ноги, порушились на пол удалые воины. Тут и уволокло под крышку безпорточного стража, ибо мощен был его соперник, тянувший спорные шаровары с иной стороны. Хватались растревоженные охранники за шапки, жупаны, сабли и булавы, призывали матку боску, да твердость и доблесть свою, столь крепко пострадалых в схватке с горилкой и азартом игроцким. Да и иные подозренья смятенные разумы гордых сердюков терзали: что за бесы?! Откуда бесы?! А уж не побывали ли те бесы уже здесь, в этом чертовом шинке? Где же обтоптанные, смазанные смальцем сапоги, где любимый персидский нож с жемчугами? А шпоры с позолотой где?! Да что там шпоры, одна портянка в руках и имелась. Как то случилось?! Играл, было такое, продулся дочиста, и это было, но, как и кому?! Хоть вспомнить того счастливца, во взаимствование чтобы у него какой одежки одолжить. Так нет же – как назло одна портянка, да в голове словно в горшке треснутом – пустотно и гулко. И что ту тряпицу душистую: её хоть на тыл наматывай, хоть на перед – всё одно оскоромишься.
— Так не бывать же тому так! – вскричал бывалый вояка, нахлобучивая на седой чуб пусть чужую, но весьма недурную шапку-шулику с соколиным обтрепаным пером. – Хватай, панове, что бог подал, после разберемся. Иль не в своем мы побратимском обществе?
— В своем! В своем! – вскричали те из сердюков, кто уж осчастливился штанами. – К бою, панове!
Закрутилось боевое дело: были живо найдены и мушкеты с пороховницами, и сабли с пистолями, и некая доля одежды – пусть и весьма поредевшая с того недоброго часа, когда ехидный случай подсунул горемыкам игорные кости. С грозными криками и божбой готовились к неведомой схватке похмельное воинство.
От дверей смотрел на то чудесное воскрешение оторопевший пан войт города Пришеба, коий и поспешил в шинок за помощью. Что и говорить, картина выдалась диковинной. Но уж был вновь поставлен на ноги ясновельможный пан Лащинский, уж надели на героя жупан, и опоясали саблей. С грозным гиком и шепелявым посвистом, сшибая лавки и снося косяки, кинулись во двор лютые бойцы, мигом вскинулись в седла, подняли охающего ясновельможного. Разлетелись из-под копыт грязь и навоз, выметнулось на улочку яростное воинство. Тщетно взывал и указывал в иную сторону отдышливый городской войт – унесся к рыночной площади лихой полуголый отряд. Куда?! Зачем?! Кто знает... Воинское дело оно изначально замысловатое и мирному обывательскому разуму труднодоступное.

— Хорошо пошли, — с удовлетворением молвил злопамятный Анчес. – И ус утраченный поперек дороги не встал.
— Вернутся сейчас, — обнадежил Хома. – А может и не сейчас.
Женщины ничего не сказали: Хеленка жалобно мукала и утирала-развозила по личику сопли и иное мадерное, отнюдь ненужное девичьей красоте. Ведьма хмурилась и прислушивалась к происходящему в городе – доносился заполошный набат и отдаленные вопли.
— Надо все ж рассолу, — заметил Хома, утирая нос панночки подолом своей свитки.
— Гишпанец за рассолом сходит, — распорядилась ведьма. – А ты, казаче, ступай и глянь.
— Куда? – насторожился Хома.
— Туда, где ворог. Упредишь, выяснишь сколько маззикимов собралось. Может, глаза им отвести удастся. Или иным способом запутать.
— Тю, так отводи ж им глаза сразу и наперед! Что там на них смотреть? Уж обойдемся как-нибудь без того лицезрения.
— Ступай-ступай! Лучше знать, откуда полезут и каково их число. Маззикимы не особо быстрые, но золото чуют. А может с ними еще кто есть. Из недобрых.
— Да уж куда нам еще подобрее гостей ждать, — буркнул Хома. – Нельзя нам расходиться. То дурная стратегия. Сжать силу в кулак, готовить оружье. Как дадим залп, а потом другой. Эй, черт, ты пистоль-то зарядить не забыл?
— Сам ты, черт и неуч деревенский, — огрызнулся гишпанец, успевший притащить здоровенный ковш пахучего рассола из-под квашеной капусты.
— Я про пистоль спрашиваю, — грозно нахмурился казак.
— Да что тот пистоль? Не возьмет он маззикима, и пуль у меня действенных нет, – заблажил кобельер. – Ты ж вояка, ты и стреляй. Я тебе еще пару недурных пистолей припас и здоровенную пороховницу сердюки позабыли, — Анч с опаской покосился на хозяйку, но та смотрела на Хому.
— Да отчего непременно я? – не выдержал казак. – И за лошадей я, и к кузнецу я ходи, и мед в домовины я лей. И в лазутчики я?! А был ли такой уговор?
— Напомнить? – тихо проскрипела ведьма.
— Что толку, всё едино некому больше идти, — признал Хома, догадываясь, что ежели пришел час подвига, то недостойно подлинному лыцарю излишнюю скромность проявлять, избегая законной славы. Вот же чертова баба, уже вроде и нашептывает что-то нехорошее.
Смело пошел к воротам, оглянулся: Хеленка с закрытыми очами цедила из ковша рассол, ведьма что-то нашептывала гишпанскому черту, тот подобострастно кивал. До чего ж дрянные попутчики подобрались – человек, можно сказать, на верную гибель идет, а им как с гуся вода. Хоть бы плюнули вслед.
Впрочем, на улице оказалось довольно пустынно – лишь сидел на плетне здоровенный рыжий кот и пристально глядел на Хому. Казак погрозил наглой твари и по исконно лазутчицкому обычаю оценил свое положенье. Перед шинком опасностей не наблюдалось, дальше было похуже. Разносился неуместный и не благолепный звон колокола, у рыночной площади многоголосо гаркали и ржали по-лошадиному, вот бабахнул пистолетный выстрел, снова заорали…
По всему выходило, что у рынка дело закрутилось занимательно и поучительно, к тому ж многолюдно, а, следовательно, вполне безопасно. Пойти, полюбопытствовать, людям что нужное посоветовать?
Хома в сердцах сплюнул и направил стопы свои в иную сторону. Вот как людям помогать, когда чуть что под горлом начинает затычка ворошиться? От же проклятущая хозяйка!
Несло дымом. В вечернем сумраке не особо понять откуда, но имелась мысль что даже не в одном стороне горит. Улица так и оставалась пустой, ворота дворов позаперты, ставни хат закрыты. Сидит народ, трясется, участи своей дожидается. Это потому что в Пришебе казаков мало. Жидковата кровь у горожан. Казаки, они бы, эх…
Глухо застучали по уличной пыли копыта – Хома на всякий случай шмыгнул к изгороди, присел в тень сиреневого куста. Проскакала мимо неоседланная испуганная лошадь, волокся обрывок веревки. Лазутчик не без облегчения опустил пистолет – лошадь, она пущай бегает. Поймают еще попозже. Главное, лошади, ей и положено копыта иметь. А то уж всякие нехорошие мыли насчет этих вот копыт возникают. Хотя что напраслину возводить на копыта? Вон вокруг сколько нечисти – и вся безкопытная. А то копыта, копыта, да глупо их опасаться…
Утешаясь таким философским образом и размышляя, кто, собственно таков по своей природе рогатый гайдук-сотоварищ, Хома осторожно продвигался к окраине. Пришеб был не то чтобы сильно громадным городом – вон уже и околица. И что-то дурноватое здесь таилось…
Ранее Хома даже как-то не замечал, что в потной руке рукоять пистолета уж очень скользкой делает. Вот пакостники эти австрияки – добротное вроде оружие, а этак нехорошо вывертывается. Кто ж так делает, тьфу на вас, колбасников криворуких…
…Где-то плакал ребенок. Прямо аж надрывался и захлебывался под тот колокольный звон. В остальном оставалось так тихо, что даже странно. Ни бреха собачьего, ни куриного квохтанья – во дворах как повымерло. Ветер и тот замер. Верный признак колдунства или иной дурной погоды.
В обход нужно идти! Самый верный сейчас маневр. Хома перебежал улицу – сапог громогласно чавкнул, угодив в край глубокой лужи. Что там те литавры - тьфу!
Казак перевалился через плетень, пробился сквозь разросшуюся смородину и оказался за хатой. Валялся разбитая крынка, разлитое молоко уже впиталось в землю. Э, да тут и ставня с окна сорвана. Хома подтянул очкур[1] и прокрался вокруг дома. В собачьей будке вдруг что-то завозилось и замерло.
— Что ж ты, небось, Полкан или вовсе Вовк какой, а забился и трусишься как последняя ципля, — устыдил пса Хома с перепугу чуть не всадивший в поганую будку драгоценную пулю.
Псина молчала, только напугано светила глазами из конуры.
Осторожно ступая, Хома прошел огородом, преодолел силки огуречных плетей, меж которых лежали плоды, рыжие и здоровенные как матерые пацюки. Боязнь поодступила – не к лицу казаку трястись как забившемуся в будку псу. А может, то и вообще сука была. Стыдобно уподобляться твари мокрохвостой…
Как-то само вышло, что держал направление на плач дитячий – по всему выходило, что дитя где-то у дороги надрывается, где младенцам делать и вовсе нечего. Хома пролез под жердью изгороди и углядел засаду: впереди за кустом затаились два обывательских тела, напряженно наблюдающие за дорогой
— Эй, панове, и что там за тайна? — казак притронулся стволом пистолета к плечу старшего.
Оба засадника подскочили как ужаленные, но тут же хлопнулись обратно на карачки.
— Не торчи, казаче, углядят, — зашипел дед, яростно крестясь. – Вот же напугал, подкрался! Ты только глянь, что творят, дьяволово отродье!
Выкатывающаяся за околицу улица превращалась в три дороги, резво разбегающиеся в разные стороны. Прямехонько на перекрестке стояли маззикимы в количестве полудюжины демонских харь. Один из уродов держал за рубашонку дитятю лет двух, не старше – малый ревел, крутился и пытался дать деру. Демоны на него не и смотрели, сосредоточившись на чем-то страшноватом, кое один из маззикимы деловито раскладывал на дороге.
— А что там? Кошак подранный? – с нехорошим предчувствием спросил Хома.
— Та был бы кошак… То козу мою порвали бесовы каты, изверги, — всхлипнул дед.
— То не твоя коза, дедусь, а вовсе тетки Товкачихи, — поправил хлопчик, сидящий рядом.
— Га? Ты меня поучи еще, сопля этакая. Товкачиха мне кумой приходилась, значит и коза мне причиталась, — разгневался дед.
— А то, выходит, сама Товкочиха? – догадался Хома, увидевший тело, лежащее около зарослей чертополоха.
— Она, — признался дед. – Добрейшей души бабка была, я ж ее сколько годков помню…
— Ты, старый козлище, совесть вовсе потерял? – сумрачно спросил Хома. – Козу схарчат, ладно. А с дитем что будет, подумали? Не иначе как в жертву принесет невинную душу эта тонколапая дрянность.
— Так, а мы что? – разволновался дед. – Мы сразу за драгунами и попами послали. Ну и за вашими лащуками. Мы-то что могем? Вон, Товкочиха за козу вступилась, мигом дурындуудавили. Ждем подмоги. Где ваши-то вояки?
— Пушки волочет наше воинство, — буркнул Хома, глядя как пританцовывают демоны вокруг останков козы.
Должен ли лазутчик заходить далее приказа на выведывание противника? Не должен, ибо каждому маневру нужно свое время. Мысль это сугубо верная и подтвержденная множеством знаменитых побед. Вон, те же Жовти Воды взять... Но хлопчик плачет, да этак, что сопли из носа вышвыркиваются. Вовсе надорвется малый. И потому думать тут нечего. Хоть и ведьме служим, и иными грехами отягощены, так всё равно…
Хома прервал философию:
— Обойду с того края. Если не усеритесь от страха, так шумните. Для отвлечения.
— Да как ты… — ужаснулся дед.
— Каком кверху, — Хома наскоро проверил кремни и полки пистолетов. Медлить нельзя – порвут малого, то уж вовсе этаким грехом зачтется, что и не описать. Не сковороду горячую лизать придется, а цельный казан! Да и не по людски выйдет...
Хома обежал заросли, вывернув к развилке за спиной у маззикима-детокрада. Малый в руках демона, словно чуя, что помощь идет, завопил благим матом, засучил ножками. Маззиким тряхнул добычу словно надоедливого поросенка – младенец завизжал еще прытче. И то к делу – заглушил шаги.
— А ну сгинь! Пошли прочь, матку вашу с гиляки рано сняли! – из-за кустов поднялся хлопчик, взмахнул не шибко солидной палкой.
— Сгинь, бесовская сила, во Имя Отца, Сына и Святаго духа! – поддержал осторожный кум покойной Товкочихи, не рискуя подниматься из-за прикрытья кустов.
Демоны, не прекращая ритуала, притоптывали по дороге мерзкими птичьими лапами, лишь двое оглянулись на дерзостные крики.
Хома вобрал поглубже в грудь вечернего воздуха, благо нынче ничто расширенью казацкой груди не мешало, поднялся из бурьяна, и, нацеливая пистоль, сказал:
— А ну, отдай хлопца, образина подземная!
Маззиким оборотился, глянул немигающим глазками – вот же несуразная тварюга – глаз и вовсе желто-бурые, как гнилая жерделина. Ничего человечьего, чтоб ему…
Мгновенно вытянулась длиннющая лапа демона, пальцы алчно выставили когти, норовя вцепиться в казачье горло…
— Та на! – гаркнул Хома, нажимая спуск.
Австриакский пистоль не подвел, громыхнуло – два ноздревых пятна на харе беса превратились в единую дыру, куда покрупнее размером. Чуть позже плешивая голова скукожилась, словно проткнутый изнутри пузырь – пущенная с трех шагов золотая пуля воздействовала самым чудным образом – маззиким словно сам в себя заглянуть пытался.
Дивиться столь странному боевому событию казак не стал – шагнул в пороховую завесу, ухватил мальца за рубашонку. Подлый демон жертву не отпускал, хоть сам и валился на дорогу. Пришлось стукнуть по лапе стволом пистоля. Паучья лапа разжалась, взвыл оцарапанный когтями мальчонка. Хома подхватил орущего дитятю под мышку и предпринял отступление. Весьма быстрое и безотлагательное. Через плечо видел, как тянуться вослед когтистые лапы, все удлиняясь и грозя когтями…
…Как на крыльях пронесся Хома мимо кустов – малый под рукой аж примолк от этаких бодрых молниеносностей. Хлопчик, что в засаде давал отвлечения, тоже рванул по дороге.
— Куда, неужто старого бросите?! – возопил Товкочихин кум, разом сбрасывая с плеч два, а то и все три десятка лет, и беря ноги в руки…
Проскочили мимо десятка дворов – погони не имелось. Едва остановились, народ мигом собрался: набежали из-за плетней, малого выдернули, вопль, ор, гвалт. «Да где же воинство?! Где отцы святые, попы со святой водой и молитвой тайной?» Товкочихин кум ораторствовал об засилье демонского племени, о жуткой гибели козы и кумы. Обывательский люд с ужасом поглядывал в сторону околицы. Заодно выяснилось, что на Колодезном краю нескольких демонов уже поймали и живьем жгут, за старым колодцем дом Ляхнов сам собой загорелся, у Тимковичей обе коровы взбесились. А еще у костела ясновельможный пан Лащинский собирает мужчин с оружием для стойкого отпора демонскому вторжению.
Хома пропихался сквозь визгливую толпу. Слушать распоряженья мудрого пана Тадзеуша особого желания не имелось, а вот на Колодезный придется сходить. Хотя и далеко, но ведьма полного донесения потребует, а спорить - такое ссыкотное дело. Для передыха Хома присел у плетня и принялся снаряжать пистолет. Тщательно забивал пыжа[2], как кто-то спросил:
— А куля-то особая?
Хома поднял взгляд на хлопчика:
— Умный или как?
Хлопец пожал плечами.
— Ежели умный, так и молчи, — посоветовал казак. – Ибо после надлежащей молитвы любая пуля — особая.
— Понял, — кивнул догадливый хлопец. – Молчу.
— То дело. А раз умный, своди-ка меня на Колодезный. Только без всяких вытребенек[3], самым прямым путем.
— Так мигом! — заверил хлопчик.

Проводника звали Януш, был он из тех поляков, что вовсе и не совсем ляхи, а этак… с каплей польской невредной придури. Ну, кто ж без грешка, простительное дело! Пришеб хлопчик знал получше своей пятерни – шли этакими закоулками да огородами, что Хома только крякал, через заборы перебираясь. Уж вовсе стемнело, гуще потянуло дымом, впереди орали и полыхало очевидное зарево.
— Шел бы ты до мамки, Януш, — намекнул Хома, разглядывая сквозь садовые ветви недобрые отблески.
— Да как же?! Такой случай, — хлопчик взял наперевес выдернутый из изгороди кол.
— Тогда сзади держись, мелколяхская душа.

Топталась у двух горящих хат толпа, сыпала многоголосыми проклятиями, валялся у крыльца труп в задранной на голову свитке. Несколько хватких мужиков с пиками дежурили у окон и двери, не давая демонам выскочить наружу. Хата пылала вовсю, но изнутри еще слышался душераздирающий визг. Хома подумал, что вряд ли туда маззикимов загнали – те на горло как-то посдержаннее.
— Спалили, значит, знахарку, — пояснил всезнающий Януш. – С родней и спалили.
Из общих криков и вдумчивых объяснений толкового хлопчика выяснилось, что знахарка была бабой не особо вредной, но общество знало, что издавна ведмачит старая карга. За руку, понятно, не ловили, но уверенность имелась. В спокойные времена прощали по исконному христианскому добродушию, но уж если демоны завелись – разговор с ведьмой понятный. Небось, она демонов и подманила! Сын ейный старший, ох, и хорошим был бондарем. Но семя-то одно, вредоносное – что их, колдунов, жалеть?
Подошел знакомый кузнец, вооруженный коротким мушкетом-бандолетом, с саблей на поясе, и хмурый как туча – видать, тоже подозревал, что не совсем тех спалили. Ну, сделанного не воротишь. Намекнул на пистоли – исправны ли? Хома отрекаться не стал – живописал как у выезда демона свалил. В хате уже не кричали, шумно завалилась крыша, взлетел превеликий сноп искр. Точно отвечая тому яркому огню, донесся дикий бабий крик – не из хаты, а вовсе со стороны оврага, куда убегала дорога к реке. Крик почти тут же оборвался, а толпа стояла, словно громом сраженная. А потом на глазах народ начал редеть…
— Обгадилось общество, — покачал бритой головой кузнец. – Пойду-ка и я до хаты. Жинка, детишки одни.
— Верно, защищать нужно, — согласился Хома, озираясь. – И мне к хозяйке вернуться нужно. Как она там без моих пистолей? Небось, трясется. Ты если что, к шинку приходи. Мы там оборону держать станем.
Разошлись. Хома с Янушем быстро шагали по вымершей улице, потом хлопчик задал стрекача до своей хаты, а гайдук, держа наготове оружие, рысью устремился к шинку. Что-то и вовсе неуютно нынче стало в славном городе Пришебе.
Tags: Дети Гамельна, Ярчуки
Subscribe

  • О прочитанном

    Прочитал по наводке А.Волынца "Иностранный легион" Виктора Финка. Что имею сказать: Его сравнительная оценка с классиком ПМВ слишком мягка. Как по…

  • Досмотрели вчерашнего дня "Майора Грома"...

    Шо имею имею сказать: Диалоги местами такие, что подпрыгивал к потолку от удивления - как так можно было плохо написать? Актеры - ходячие Буратины.…

  • Рецензия на "Высокие отношения"

    Я уже давно их не выкладываю - подумаете еще, что хвастаюсь. Но иногда - просто надо!) "Высокие отношения" - само название будит во мне крепко…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment