irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Category:

Ярчуки. Глава пятая. О губительности злата (в особенности иудейского). И о бездонности бесовских ям

Часть первая

Нюхал ли кто Пришебскую горилку с тем трепетом и пиететом, с той глубочайшей прочувствованностью, от коей кружит голову и ус дрожит в сладчайшем предвоскушении? Вдыхал ли кто дивный аромат хмельного огня, чуял ли славный привкус ржаной корочки, пшеничной пампушечки, нежного смальца и соленого хрусткого груздочка? О, втянуть всей полноценной двуноздрею аромат, дабы чарующая сивушность взялась да и продрала аж за селезенку, а то и поглыбже. Содрогнуться всем существом своим, выдохнуть так, чтоб застольников с лавки посшибало, да опрокинуть полноценную чарку в иссохшую пасть казачью, чтоб только и булькнуло там точно в самом глубоком колодце. После втянуть воздуху полну лыцарску грудь, да зашвырнуть подалее за зубы толстенный ломоть кровяной колбасы, что своей нежностью да тонкокожестью схожа с голяшкой гостеприимной попадьи из всеизвестной Коржовки. Иные уверяют, что самая вершина из вершин достиженья ума человечьего – то самопрыглые вареники. Брехня! Самозаливную горилку ничем не превзойти…
…Нет, не лилась сама собой падлюка. Хома сощурил глаз, осторожно прицеливаясь, взглянул в кружку. Как нарочно шинкарь сполна доливает – вровень с краями посудины вздрагивала прозрачнейшая, что та слеза младенца жидкость. Манит блеском, ядреным, даже на взгляд ожоглым. Ох, да щож ты будешь делать?!
Вся беда была в том, что выпить сию кружку казак мог. Хоть едным махом, хоть выцедить, а хоть на дурной римский манер вылакать мелкими мышиными глоточками. Дозволяла ведьма выпить. Одну кружку. Одну! После к горилке лучше и не подступаться. Не-не, Хома пробовал. Уж как потом уминало и валтузило казачье нутро, что даже не поймешь: то ли горло, уползло в закуток самой дальней кишки и там в узел завязалось, то ли наоборот, кишка к адамову яблоку подступила – то осознать христианской душе невозможно.
— Чертова баба, — прошептал Хома, с тоскою глядя на кружку.
— Вот отчего опять «чертова»? – невнятно пробубнил Анчес, уже ополовинивший свою кружку и яростно закусывающий – жареные караси с миски так и улетали, словно невидимая щука затаилась сбоку от той вместительной посудины. – Проклята наша хозяйка, а вовсе не «чертова».
— Может и чертова, и проклята, — Хома все ж успел ухватить двух последних рыб за хвосты.

Сотоварищ неодобрительно дернул своим гишпанским, длинным и хрящеватым, на манер исхудалого поросячьего «пятака», носом, но теряться и не подумал – перешел к вареникам с творогом.
Столовались новоявленные гайдуки по-пански – в этом деле ведьма (или как надлежало нынче именовать мерзкую бабу – пани Фиотия) слуг ничуть не сдерживала. Наоборот, фасон и разгульность надлежало выпячивать. Неизменно подтверждая делом, что гостят в Пришебе люди богатые и важные, заведомо достойные уважения, и неуместно тем людям высказывать всякие дурные вопросы и подозрения. Имелось в таком замысле свое достоинство: разбогател Хома на новые шаровары и добрую казачью свитку (пусть со штопкой и не особо замытым пятном под боком, но что за безбожная личность вздумает заглядывать доброму человеку подмышку?). Красовались за зеленым кушаком пара австрийских пистолетов и большой татарский кинжал, добротные сапоги попирали щелястые половицы, лежала на лавке новая, отделанная смушкой, шапка. Вот только не имелось в том изобилии истинной радости.
— И вовсе не стану пить, — с досадой молвил Хома и решительно отодвинул кружку. – Что толку начинать хорошее дело, ежели сразу же его и оборвешь?
— Верно говоришь, — согласился худосочный гайдук-гишпанец, пихая в свою пасть зараз по два вареника. – Я допью. А то шинкарь недоброе заподозрит.
Хома показал сотоварищу умело скрученный немалый кукиш и вынул из-за пазухи плоскую баклагу. Горилка печально перетекла в свое новое пристанище.
— Ты спробуй, только сильное заклятье никак не обмануть, — напророчил бессердечный гишпанец, коему дозволялось потреблять горилки сколько угодно, ибо кудрявую голову спиртная крепость вообще не кружила, хоть бочку заливай в тонконогого болтуна. – Хватанешь лишку, опять ночью мычать примешься, да волчком кружить.
— Тебе-то что? – с законным ядом напомнил Хома. – Вашему кобельерству все одно ночами не спать.
— Может обойдется сегодня, — вмиг поубавил зубоскальства гишпанец. – Хозяйка про дело намекала. Про тайное.
Хома лишь невесело хмыкнул: у чертовой бабы до страдальца-Анчеса по ночам одно единственное дело и имелось – сугубо паскудное. Видать, шибко оголодала по мужскому духу проклятая ведьма. Чипляла кудрявого гайдука за шиворот, да в комнату уволакивала. Только на рассвете и приплетался, иссушенный и помятый, будто последняя тарань, что выковыряли с самого дна пахучего чумачьего мешка.
Жили на гостевой половине дома славные путники вторую неделю. Как встали тут мимоходом переночевать, да выяснилось что старый шляхтич занедужил, так и прижились – никто ведьменскую хитрость не распознал. Старик-лях потихоньку доходил, с постели вовсе не вставал. Безутешная дочь и её заботливая наперсница-служанка ухаживали за болящим безотлучно. Верные гайдуки охрану несли, вокруг шинка бдительно слоняясь. Кучер, правда, как-то незаметно сгинул, сказано было, что в маеток отправлен – упредить панских домочадцев о болезни хозяина. Гайдуки шепотом обсудили: в болотную топь тот кучер отправился или на дно речное? Хотя, что за разница? Держала ведьма своих верных слуг в хваткой горсти, ох, крепко держала! Дальше двух домов не отойдешь — этак горло затыкает, что обратно сам вприпрыжку несешься.
В остальном служить было скучно. Жри, спи, за лошадьми ходи. В комнату к пану-хозяину гайдуки заглядывали только по особой надобности: выглядел лях вовсе неживым, а уж на молчащую красавицу Хелену оба гайдука и вообще смотреть не могли. Была в том некая странность: приходил к больному городской лекарь-прошелыга, заглядывали иные местные люди – косились на паненку с интересом, но в визг не пускались. А Хому от близости молодой паненки таким морозом пробирало, что… Впрочем, Анч, хоть и попривыкший к ведьминским благожелательностям, но от паненки шарахался даже пуще чем от ненасытной Фиотии. Зато сама ведьма умертвенной девушке целыми днями внимание оказывала, всё возилась-старалась, воспитывая да нашептывая. Ничего путного из тех чарований не выходило. Разве что стала иной раз улыбаться панна Хеленка. Но то была такая улыбка, что лучше бы и её не видеть.
В остальном жили сыто. Пришеб оказался городком не хуже других. Сонный гарнизон из десятка кварцяных драгун, достойный базар, церковь, костел, синагога (слегка порушенная, ибо случилась с местным еврейством года два назад некая печальная неприятность). Имелся в Пришебе на диво откормленный войт - пан Пацюцкий, приятная на вид жинка цирюльника, лавочники-крохоборы и стадо демонски бодливых коз, что вечно выдирали колья своих веревок, сбивались в шайку и досаждали прохожим на центральной площади. Имелся, конечно, и иной разнообразный обыватель: тысячи три христианских и всяких иных мещанских голов, малодостойных упоминания. Добрый город, чинный. Если же еще и лужи на площади землей присыпать и заровнять – так и вообще истинная Варшава.
Но, как водится, поджидала печальная несуразность ведьминских спутников – польские деньги потихоньку к концу подходили. Эх, мог бы старый пан прихватить в дорогу кошель и повместительнее! Ну, теперь что толку на старого ляха пенять – за деньгами старик все одно не поедет. К концу изобильные обеды подходили. Хома полагал, что новые шаровары у настоящего казака все одно не отберут – то дело вообще полнейшей немыслимости и еретичества. А в хороших шароварах и попоститься вполне достойно. Но ведь тут хоть как голодай, все одно не даст ведьма слугам на свободу вырваться. Подумать нужно, изловчиться, да и задать правильного стрекача в обход проклятому заклятью…
— Эй, паны гайдуки, не засиделись ли над чарками? – одернула немедленно накликанная чертом хозяйка. – Панна Хелена вас зовет. Хозяин наш в просветление пришел…
Понятно, вовсе не молодая панна слуг звала, да и старый пан лежал себе смирно, дышал едва-едва.

— Вечером работа будет, — молвила Фиотия. – Готовьтесь, слуги верные. Сейчас отойду пройтись, так чтоб не баловали. Хома, ты пистоли готовь. Прогулка может статься веселой.
Хома смотрел на выданную хозяйкой пороховницу. Ишь ты, ох и рискова стала хозяйка.
— На меня пистоль нацелишь, очи повыдавливаю, — предупредила догадливая пани Фиотия. – Поочередно выковыряю, в кошеле будешь свои свинячьи глазки носить, по моему дозволению щупать-вспоминать. Понятно ли говорю?
— Отчего же непонятно? – признал казак. – Куда уж понятнее. Но отчего поочередно ковырять? Давите уж разом, чего там кота за хвост крутить.
— Да что там у тебя за хвост? — с обидной усмешкой удивилась хозяйка. – Ты за дело берись, снаряжай оружье, да об очах своих не забывай.
Вроде и вовсе не хотел того Хома, но рука легла на рукоять пистолета и через миг глядел казак в дуло своего оружия. Зрачок у пистоля был крупен, сумрачен и зрил излишне пристально. Хоть бы мигнул, щоб ему того беса…
— Надобно было калибр поменьше брать. У этого отдачей руку шибко кидать будет, — недрогнувшим голосом посетовал Хома.
— Займись, знаток великий, — ведьма встала и вышла из комнаты.
Казачью руку тут же попустило и Хома не без радости отвел от себя ствол австрийской железяки. Ведьминские слуги молчали: панна Хелена по-прежнему безучастно смотрела в окно, Анчес скреб затылок. Потом гайдуки переглянулись и сунулись ко второму окошку – как раз увидели, как хозяйка со двора выходит.
Сердце колотилось, Хома прилежно зарядил пистоли, туго забил пыжи, подвесил к кушаку пороховницу. Кобельеро ерзал на лавке, тискал ножны своей шпаги, да все ближе придвигал котомку. Хитер гишпанец – заранее собрал барахлишко. Ловкач, что уж говорить.
— А ведь верно ушла она уже, — прошептал Анчес.
— Так по всему видать, вполне ушла, — согласился Хома.
Гишпанец рванул к дверям, но и казак отставать не собирался – вмиг выдернул из-под лежанки мешок с имуществом, да дернул следом за товарищем. Во двор вырвались вместе. Прощаться было некогда. Вот она улица, пыльная, счастливая. Хома вольным соколом перемахнул через подсохшую лужу, дал полного галопа…
…Что и говорить встретились скоро: Анчес стоял на четвереньках на пороге дома, упирался лохматой башкой в дверь и пытался воздуха в себя вобрать. Хома полз на четвереньках от сарая – проклятое заклятье не только заставило казака повернуть назад, но еще и задворком потянуло. В глазах было темно, грудь на полувздохе замерла, пришлось по ней кулаком лупить. Кое-как вползли в хату. От окна смотрела Хелена, тонкую бровь изгибала. Анчес с всхрипом вздохнул и уполз прятать котомку. Хоме тоже чуть полегчало – сидел, щупал надорванный лоскут шаровар – от же негодный плетень попался.
— Не вышло, значит, — прохрипел казак.
— Да уж не совладали, — признал Анчес. – Отчего не вышло, вот задача. Она-то ушла, а мы сиднем сиди. Не должно такого быть.
Хома промолчал и принялся отряхиваться. Разве это заклятье умом поймешь? Мало того что чертово, так еще и бабье.
Сидели, слушали как мухи жужжат, размышляли. Панна Хелена пригорюнилась над своим полумертвыми думами, Анчес по врожденной кобельерской самоуверенности силился заклятье постичь, а казачий разум над ремонтом шаровар трудился – очень неудачно порвал. Надо зашить, пока очи видят, а не в кошеле лежат. Потом и вовсе несподручно станет портняжить.
— День-то нынче, по всему видать, неудачный, — пробормотал Анчес.
— Пакостный день, — согласился Хома, поплевывая на пальцы, дабы надежнее пригладить лоскут на место.
Тихий звук заставил гайдуков вздрогнуть – полумертвая красавица хихикнуть вздумала. Парни смотрели, как она бесстыже закинула руки за голову, запустила пальцы в густые – белые или черные уже и не понять, но уж точно яркие – локоны. Затем панна уперлась ножкой в тонком носочке о подоконник, томно потянулась. И вот те мертвецкие потягуськи гайдуков мигом вышибли в соседнюю комнату…
Неглубоко и неровно дышал на скорбном ложе помирающий, но еще не померший, старый лях, стояли хлопцы, пялились на друг друга и вообще дышать боялись. Вцепился в рукоять пистоля Хома, да чем тут оружие поможет? Страшная сущность в соседней комнате сидела. Красотой своей и бесчувствием очень страшная. Не должно такого быть, чтобы живое существо со взятой взаймы душой ходило по миру и соблазны учиняло. Да и истинная ли в ней душа? Сунули той ночью что-то второпях, небось ведьма не цельную душу и вложила. Э, вовсе грешное дело.
Хома осторожно попробовал перекреститься, расцарапал нос. Нет тебе спасения, казак. Нужно делом себя занять, а то грешник, да еще и портки драные…
…Шаровары Хома починил, а тут как раз и хозяйка вернулась. Выгнала гайдуков, села у одра умирающего. Пила воду, вкушала краюху вчерашнего хлеба, слушала как умирающий дышит, да над чем-то думала.
Хома не переставал удивляться тому, что хозяйка обедает сугубо ничтожно. Разве то пища доброго человека? Дупа у этих ведьм заместо головы. Этак удосужиться приказать и слугам таким же ужином довольствоваться. И как тогда вообще жить? Впрочем, панночка вообще не ясно чем питается – за едой ее гайдукам видеть не приходилось. Может, вообще не харчуется? Этакий дурной пример экономии.
— Вы, соколы, еще раз за двор вылетите – на себя пеняйте, — сказала из-за двери ведьма.
Гайдуки вздрогнули, Анчес прекратил ловить мух.
— А мы що? – оправдался Хома. – Я тут с оружьем. Вычищаю. Вон, шомполом дыру в штанах продрал.
— Я так вообще сиднем сидел, шпагу чистил, — поспешно поддержал кобельер. – Готовимся.
— Потом казнь вам выдумаю, — посулила ведьма. – А сейчас слушайте, что делать станем…

***

Сгущались сумерки, двигался по тропке, вьющейся меж кустов терна и шиповника ведьминский отряд. Хозяйка шагала впереди, небрежно поддерживая юбки. Хома плелся следом, старясь не цеплять колючие ветви и не решаясь оглядываться – след в след шагала панночка. Пугала или не пугала, не поймешь – только когда на плече у хрупкой девы покоятся две лопаты, кирка, да тяжеленный молот – оно всяко как-то неспокойно. Двинет по темечку и брызнет голова казацкая по кустам терновым словно яблоко гнилое. Может и к лучшему? Птички над успокоенной плотью летать будут, петь да щебетать…
Не-не, птичек еще не хотелось. Ладно бы щебетать, а то ведь и нагадят. Не для того голова Хомы Сирка разные науки превосходила, чтоб её ошметки случайный горобец засерил. Но вообще не дело – панночка какая ни есть, дивчина – что ж ей тяжелый инструмент тащить?
Хома обернулся и знаком показал – давай молот с киркою, подмогну. Нежноликая панна свободной от груза дланью немедля скрутила кукиш да и ткнула им в лицо добродетеля. Казак в сердцах сплюнул под куст. Вот и проявляй учтивость. Дура мертвая!
Шли по какому-то заросшему саду. Сгибались ветви яблонь под грузом еще зеленых, но на диво крупных яблок. Хома обдумывал вопиющую бабскую несправедливость и заедало – кукиш был размером чуть ли не дитячий, и оттого особо обидным.
Казак обернулся и укоризненно покачал головой. Мертвячка показала язык – розовый, вполне живой и наглый. Тьфу, тоже ведьмой стала. Волочет на себе с пуд инструмента, да еще дразнит, подлая!
От злости страх отступил. Хома собрался выказать что вовсе и не стеснен безумной панночкой за своей спиной. Нет, то надо показать! Пусть себе не думает. Лучше кулаком погрозить – пусть место знает и свое мертвенное колдовство попридержит.
— Шутки шутите? – тихо спросила ведьма, останавливаясь. – По саду вышли с девками погулять, холопья безмозглая кровь, так?
Слуги замерли. У Хомы заранее в груди сперло от предчувствия очередного задыхательства, Анчес оледенел с поднятой рукой, так и не успев наливное яблоко с ветви цапнуть. Даже безмозглая Хелена шевелений избегала – так грозен был голос ведьмы. Смотрела из-под платка хозяйка, глаза по-волчьи мерцали…
Ничто горло Хоме не перехватывало, только враз отнялась левая нога и повалился казак на траву, словно конь, сраженный безбожной басурманскою пулей. Эхом отозвался шум падения рядом – гишпанца колдовство тоже не миновало, завалило.
— Да за что, пани Фиотия, идем же мы, идем, — пискнул кобельер, пытаясь сесть и двумя руками тиская ногу, превратившуюся в бесчувственное полено .
— Уроком будет, — проскрипела ведьма, пристально глядя на свою ученицу – Хелена выстояла, пусть ссутулившись, лишь крепче прихватила инструмент на хрупком плечике. – Вперед ступайте, пока вовсе не зачервивели.
Пришлось скакать следом – у гишпанца правая нога обесчувствела, у Хомы левая – обхватившись за плечи прыгали за хозяйкой и полумертвой землекопшей. Чуть приостановишься – дых подпирало так, что сразу три шага вперед махнешь.
Выскакали к старой изгороди – ведьма махнула – здесь ждите. Гайдуки в изнеможении повалились на траву. Вовсе уже стемнело, завели свои скрипучие песни сверчки-цикады. Хома утирал разгоряченное лицо, рядом пан Анч выпутывался из угодившей промеж ног шпаги.
— И что оно? – спросил казак, с опаской поглядывая в сторону, куда ушла ведьма.
— Да отпускает, вроде, — прошептал гишпанец, щипая свое колено.
— Отпускает, — признал Хома, вертя ожившей в сапоге ступней. – Я про иное. Чего сюда шли, а?
— Вот ты дурной! В обход же шли, напрямую к кладбищу разве можно? Приметят горожане, — подивился казачьей непонятливости Анчес.
— Ясное дело, что приметят, — подтвердил Хома, теперь и сам осознавший что за холмики темнеют за ветхой изгородью.
Помолчали. На небо нагнало облаков, бледная луна укуталась в темный саван, по травам побежал ночной ветерок, смешивающий шелест сухих стеблей со стрекотом неугомонных цикад. Смотрела на небо панна Хелена, плавали два белесых пятна луны в огромных колодцах её очей, бежала тень по прекрасному лицу, проявляя грубые швы да пятна следов шорной иглы. Нет-нет, вот и пропало наваждение, вновь щеки гладкие, точно белый безупречный мрамор. Бывают в важных городах этакие богатые белые надгробья.
Повела взглядом полумертвая дева – Хома поспешно отвернулся прочь, и, хмурясь, спросил:
— Долго ли ждать нам?
— Как договорятся, — гишпанец вольно вытянулся на траве, и тоже глядел смотрел в небо.
— Кто?
— Ты вовсе не в себе или разум прямиком в баклагу заспиртовал? Хозяйка договариваться ушла.
— Ну, это-то понятно. А с кем договариваться, а?
— Полагаю, с жидами, — Анчес по-благородному закинул ногу на ногу и пояснил. – У них, иудеев, всегда гроши есть. А богатого христианина или католика на ином кладбище искать нужно. У церкви или костела. Но там сторожа. Не с руки наши дела делать.
— Это конечно, — охотно признал Хома. – А для договоренности жида надлежит откапывать или и так можно беседу вести?
— Тут я не знаю, - засомневался гишпанец. – Иудеи они как обычные мертвецы, только похитрее. Перс или чех, тоже подойдут. Главное, найти солидного покойника. Не все ж клад оставляют. Иные помирают, так и вовсе бесхитростно – все до грошика семейству оставят, без всяких тайностей и изощрений.
— Да, бывает этакая простодушность, — согласился казак, сообразивший, что сотоварищ очень уж много знает. Вот что значит под бочком у ведьмы ночи ночевать. Бабы есть бабы, даже такому сомнительному тонконогому полюбовнику многое выболтать рады. Что ж, если тутошние покойники готовы по договоренности клад уступить, так то дело не очень греховное, тем более раз и особо копать не придется. Хотя Анч и брехать может. Вдруг клятая баба вздумала очередных полумертвецов сотворять? Может ей понадобились гайдуки повиднее или полюбовники половчее? Очень возможное положение! Насшиваешь ей этаких фараоновых слуг, а тебя потом же…
Хому пробило таким ужасом, что разом сел в траве и за голову схватился.
— Ты что? – вздрогнул сотоварищ.
— А ведь ей для нового живого-неживого и обычный христианин понадобится, — прошептал казак. – Вот сдерет она с нас шкуру и заменит чудищем послушным.
Анч поежился, поразмыслил и покачал кудрявой башкой:
— Не, я тому делу фигурой и костью не подойду.
— Отчего вдруг?
— Вовсе неподходящий. И вообще на мне шкуры мало.
— Отчего это ты неподходящий? Очень подходящий. На харю выразителен, кудряв. Сальца чуть-чуть чуть добавить и вообще красавцем будешь.
— Глупости не болтай, — запротестовал сотоварищ. – Во мне ценны учтивость, живость и прочая куртуазность. Их со шкурой не сдерешь. Вот ты, иное дело. В кости крепок, руки сильные, в уме никак не потеряешь. Личико сменить, усы погуще…
Хома прихватил умника за ворот:
— Уж не твои ли усишки будут побогаче?
— Что за дурни такие…
Философы мигом расцепились и отползли подальше – голос у Хелены оказался негромок, но такой ледяной щекоткой по хребту прошелся, что куда там любому залихватскому крику.
— Э, да ты говоришь, что ли? – прошептал Анч, подтягивая за перевязь к себе поближе фамильную шпагу.
Панночка молчала, лишь смотрела насквозь презрительно.
— А с чего это мы дурни? – воспротивился Хома, успевший перевести дух.
Полумертвячка молчала.
— Мы дурни оттого, что думаем о корысти пани Фиотии вовсе и неправильно, — сообщил напряженно размышляющий гишпанец. – К чему ей вдруг послушных слуг на непослушных менять? Ты сам глянь – Хеленка шибко в прислуги годится?
Хома глянул. Панночка сидела с распущенными волосами, вся из себя дерзкая. Карий глаз локоном вообще закрыт. Или око голубое ? Спуталось на ней все, вон и широкий расшитый рукав с плеча гладенького соскользнуть норовит. Нет, в прислуги такая неприбранная вздорность вовсе не годится! В остальном, конечно, прельстительна...
Тут незадавшаяся прислуга поползла на коленях к казаку. Не очень быстро, но этак угрожающе. У Хомы перехватило дух, выхватил из-за кушака пистолет, успел взвести курок… Толчок маленькой, но на диво сильной ладони опрокинул на спину Казак пытался отпихнуть ловкую вражину, но панночка уже оседлала несчастного, склонилась, щекоча потоком густых локонов. Глянула глаза в глаза – ох, спаси и сохрани, — разные ведь очи у неё, разные! Хома упер ствол пистолета в стройный стан панночки:
— Уйди!
Склонилась еще ниже, весь свет заслоняя, шепнула в самое ухо:
— Пальни. Потом сам же латку и наложишь.
Хома чувствовал как размеренно и ровно стучит ее сердце. Пахла она вечерней росой и еще чем-то… Панским и девичьим, от чего страх с вовсе иным чувством мешался...
— Если что, так я отвернулся, — из далекого далека донесся голос кобельеро.
Хома и шевельнуться не мог. В смысле мог, но не хотел. Или, что вернее, хотел, но не мог, потому как… Отчаянно немоглось…
Острые зубки сжали ухо, стиснули сильнее, еще сильнее. Хома осознал, что даже если сейчас его ухо отдерут и с хрустом жевать вздумают, стрелять он все равно не станет. Уж очень губы теплые…
…И хруста не было, и губы исчезли. Казак разлепил веки: Хелена сидела в двух шагах, юбки оправляла. Ну не ведьма ли?!
— Воздержались или как? – поинтересовался Анчес, осторожно оборачиваясь. – И то хорошо. Надоело мне это блудодейство, даже и сказать не берусь как. Яблочка хотите?
Гишпанец доставал из-за пазухи яблоки, а Хома никак не мог опустить курок пистоля с взвода – пальцы тряслись точно две недели без просыху пил.
— Угощайтесь, — пригласил радушный кобельер. – Отдышитесь. Порядок лучше блюсти, а то накажет проклятая хозяйка. Уж я-то ее знаю.
Гишпанец осекся, потому как прелестная паненка сделала двойное «хрум-хрум» и сплюнула черенок – более от яблока ничего и не осталось.
— Интересные манеры, — пролепетал Анчес. – Говорят, яблочные косточки для желудка очень полезны.
Хома закончил щупать свое пылающее ухо, сунул за кушак пистолет. Забрал у гишпанца второе яблоко и передал паненке. Хрум-хрум – сплюнутый хвостик стукнул об изгородь.
Ишь ты, балуется. А ведь была бы на диво лихая и приятная дивчина, если б не мертвая.
— Кормлю вас дурно, что ли? Все жрете и жрете, – спросили с кладбища. Хозяйка возвращалась, и, судя по всему, с хорошими новостями. По-крайней мере, у гайдуков ничего в теле не прихватило и не скрутило.

Глава четвертая нынче в процессе написания. Очень уж много матерьялу накопал, осознать надо.
Tags: Дети Гамельна, Ярчуки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments