irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Ярчуки

Глава первая (начало)
Глава первая (окончание)

Вихрь, вволю наигравшийся с деревьями и уставший подталкивать тяжелые тучи, стих, уступив речные и прибрежные просторы наследнику – легкому ветерку, но и тому тоже быстро наскучило забавляться. Опустилась на берега и рощи тишина, перемежаемая лишь тихой возней всяческой лесной мелочи. Луна снова залила все вокруг мертвенно-желтым светом.
Успокоившаяся было вода у крутояра, покрылась рябью. И из реки, там, где ветви дубов склонялись над водой, показалась голова. Одна, вторая, третья...
На берег, один за одним стали выбираться, оскальзываясь на мокрой траве, дети: крохи вовсе, чуть ли не младенцы - груднички. Правда, детьми их можно было посчитать лишь за невеликие размеры. Личики их, покрытые трупными пятнами, будто принадлежали взрослым людям. И не просто взрослым, а повидавшим в жизни своей всякое. Плохое, по большей части. Впрочем, от хорошей жизни у человека вместо волос не отрастут грязно-зеленой копной водоросли-колтуны.
Последней на берег выбралась, а вернее, вышла, женщина. Лет тридцати, не старше. Была бы та темноволосая панна дивно красива, если бы не пятна разложения, расползшиеся по статному, полуобнажённому телу, слегка прикрытому остатками некогда богатого господского платья. За длинный подол уцепился клешнями глупый рак, не желающий выпускать добычу. Женщина улыбнулась краешками губ, обнажив на секунду черные осколки зубов. Наклонилась, подхватила “панцирника”, осторожно опустила его в воду. Повернулась к разбежавшимся по роще детишкам, вновь жутко улыбнулась...
Дети, чьи движения дерганностью были схожи с куклами, что бурсаки в вертепах за веревочки трясут, разбрелись по роще. То сбивались в кучку, поймав не успевшую сбежать мышь, то отбегали в сторонку, жадно поедая трухлявый грибок.
Трое диток, отойдя чуть в сторонку, начали прыгать через скакалочку, напевая в такт тоненькими пронзительными голосками, от звука которого странно дрожали листья, а заяц, бежавший опушкой по своим неведомым зайчачьим делам, вдруг поскакал стрелой, прижав уши - лишь бы оказаться подальше...
Речная панна, став поодаль, склонила голову к плечу, наблюдая за скачущими детьми:
Ух! Ух!
Солом’яний дух, дух!
Мене мати породила,
Нехрещену положила.
Місяченьку!
Нашу голубоньку!

- Ой, мамо! - пронзительно взвизгнул ребенок, маленькая девочка с тоненькой, и, похоже что, золотой цепочкой на синеватой шейке, - а я тут живую знайшла...

…Берег оказался не берегом. Так, из песка намыло отмель в три шага шириной. Поэтому, пришлось снова лезть в воду. На этот раз, правда, без топляка – сил не хватило его перетащить. Да и смысла не оказалось – до берега рукой подать. Так и вышло. Десять раз руками-ногами махнул, и полной горстью грязи черпанул. Дмитро встал, сперва на четвереньки, потому как ослабевшие ноги держали дурно. Потом, все же поднялся, отряхнулся. Шагнул, и тут же оступился, с размаху сев на сраку.
Посидел пару минут, приводя в порядок дыхание и сбитые мысли. Ну и ругаясь, конечно же. А как тут не помянув апостолов, Ирода да прочих секариев с зелотами, когда ты мокрый, грязный, и уставший. Оно ведь, как говорил старый знакомец отца, Григор Фесенко, что писарем пробавлялся: “Чы хочешь купатыся? Я стреляты хочу!”. Стрелять, жаль, не из чего. Оба пистоля на том берегу остались.
Казак посмотрел туда, откуда приплыл. Темная полоса еле угадывалась. Однако, даль какая! Как и доплыл-то? Ну, то ладно, два шага осталось...
Камыш рос плотно, не пробиться. Эх, сюда бы чечугу любимую, а лучше фальшион, которым капитан Отакар владеет! Уж очень хорошо широкое да тяжелое лезвие кусты сечет! И с осокой бы управился. Только не отдаст капитан, память, мол, о пропавшем без вести друге, сержанте Гавеле, что сунулся, дурень, в огненное кольцо…
Мысли порядком путались, понимал то казак, да не спешил их в порядок приводить, страшась грядущего…
…Однако раз фальшиона нету, то придется так пробиваться, раздвигая стебли, так и норовящие листьями руки порезать или глаз вымахнуть. Идти пришлось на удивление долго. Каждый шаг давался с трудом. И корни плотной сетью ноги хватали, и вода по колено. И бревна какие-то под ногами!
Но, подняв за собой муть и обрывки корней, рядом с Дмитром всплыло вовсе не бревно. Труп. Не один день в воде пролежавший, раками обглоданный. Убил кто-то беднягу, раздел до исподнего, да в реку столкнул. Стар да мудр Днепро - проделок людских не замечает, ему без разницы кого принимать, что живых, что мертвых...
Казак оттолкнул тело, мешающее пройти. Распухший мертвец, будто того и ждал – перевернулся на бок. Блеснуло на разбухшей руке серебром. Дмитро пригляделся. И, не сдержавшись, выматерился так громко, что аж лягушки квакать перестали.
Не простому бродяге-сиромахе окуни уши обгрызли.
Перед Дмитром покачивался труп его старого друга. Того, который и вызвал столь безотлагательно в родное село.
Эх, Петро, Петро, кто же тебя так?..

…Куры шлялись по двору, будто то было самое обычное подворье где-то на Слобожанщине, а не маеток вельможного пана, что порою титулует себя “князем”, раздуваясь при этом, будто земляная жаба. Шлялись куры, ковырялись в свеженарванной хлопами траве, точно хотели там найти жемчужное зерно.
Найти бы перлину... И не одну, а дюжину - и Оленке на шею повесить...
Дмитро замечтался, одним глазом поглядывая на копошащихся безмозглых птиц, вторым – на наемников-соратников. После того, как банда Отокара заохотила пришлых вовкулак, наступил час законного и приятного расчета.
Пан Твардовский, в чьих землях нечисть и завелась, оказался щедр. И сверх обещанной платы, выдал каждому по серебряному таляру с толстомордым польским королем, похожим на смешливого хряка.
Вот хлопцы этакую удачу и отмечали, прямо у пана Твардовского во дворе, благо тот, гикнул, крикнул да и умёлся зайцев тропить. Зайцы в середине лета толстые, вкусные...
Отмечали успех старательно и вдумчиво, как все в банде капитана Отокара из Соколовки и происходило. Посему, на третий день воинского отдыха, подворье более напоминало поле боя. Считай, половина валялась бездыханными трупами, и лишь по сопению и храпу можно было понять, что живы бойцы, не сразил их ни вовкулачий клык, ни вражья пуля...
Еще четверо, изгоняя похмельное марево из голов, рубились в потешном бою, сойдясь в дальнем углу подворья. Дмитро, что сам маялся головною болью, даже позавидовал мастерству старого сержанта, что, казалось даже с какой-то ленцой отмахивался старинным двуручным мечом, от троих ландскнехтов, вооруженных алебардами, позаимствованными у стражников Твардовского. Те, кстати, тоже отмечали славную победу и большей частию безвременно пали в сражении с зеленым змием, коварно затаившимся на дне десятиведерной бочки пива.
Стук в запертые ворота показался сущей канонадой. Конечно же, Дмитро пока не слышал как разом палит дюжина орудий, но представлял – опытные хлопцы рассказывали про то часто и в деталях. Приплётшийся к воротам хлоп в драной рубахе со скрежетом отодвинул тяжелый засов. Потянул на себя тяжелую, окованную металлом створку.
На подворье въехал гонец. Огляделся, презрительно отклячив нижнюю губу, демонстративно плюнул на сапоги пьяного в умат наемника, лежащего в грязи.
— И кто тут капитан Отокар?
— Нет его, — лениво поднялся Дмитро. — Уехамши с паном Твардовским зайцев охотить.
— Тогда ты держи! — рявнул гонец с таким гонором, будто у него в роду сплошь да рядом одни магнаты выстроились. И швырнул казаку в руки здоровенную сумку, всю увешанную печатями.
Если бы Дмитро знал, что среди кучи бумаг из Дечина, адресованных капитану, есть весточка и ему, то он бы, мигом разорвал все печати, хоть руками, хоть зубами...
Но письмо из родной Мынкивки, окольными путями дошедшее с Украины в Чехию, а после прямиком в Польшу, Отакар отдал аж через два дня. Писал друг Петро, которого крепко изрубили татары в сшибке, что пару лет назад случилась. Хорошо, не до смерти убили. Оттого и сидел ныне славный казак на завалинке, трубку курил, да по сторонам посматривал, привычку степную не забывая. Ну и письмо мог накорябать почерком кривым, будто там лис по зиме мышковал.
“Кохана твоя Оленка, від довгої розлуки, зовсім з глузду з'їхала. Який день до гаю ходить, тебе біля дороги гукає, в кожному проїжджючому тебе бачить. Ганна моя каже, та й я не сліпий - зазнала вона від тебе. А ти сьомий місяць повз дома ходиш. От дівка і вже исстрадалась вся. Хлопцi кажуть, що декiлька раз до ворожки бегала. Той, що, кажуть, з самого Дунаю до нас прибiлась. Дивись, щоб дитину не витравили. Ти ж i'ї до церкви вести обiцяв...”
…Капитан Отокар отпустил без разговоров. Помрачнел, конечно, лицом. И обещание взял вернуться сразу после свадьбы. Про то, что может, худое случиться, не говорили. Хоть и думали про то оба. Капитан, потому что давно на свете жил, и многое видел. А Дмитро, потому что после письма этого, у него перед глазами вовкулачка встала, которую порешил. И уходить не спешила. Лишь грозила длинным пальцем с желтым когтем, да щерилась ехидно.

***
Огонь, горящий среди закопченных камней очага, разбрасывал тени щедрой рукой. На стенах хатки, выложенной из крошащегося от старости самана, кто только не вырисовывался! И кони, и драконы, и татары с казаками... И волчьи морды, пасти раскрывшие, клыки показывающие – ну как без них?
Теней добавляли чадящие свечки, в кажущемся беспорядке натыканные то там, то сям.
Сушенных крокодилов под стрехой, как подобает убежищу уважаемого дипломированного алхимика, здесь не имелось. Зато количеству склянок, свертков и разнообразнейших ученых предметов, мог бы позавидовать и сам Джон Ди, приди в голову покойному, что был одним из самых знаменитых мастеров Англии, восстать из уютной могилы в Городе Туманов, и перебраться в далекое наднепровское село
Посреди комнатушки, на криво сколоченном топчане, устланном вытертым ковром, лежала девушка, с раскинутыми ногами и бесстыдно задранным чуть ли не до живота подолом. Судя по безмятежному бледному лицу, девушка спала. Ну, а нескромнику, прислушавшемуся к ее стонам, становилось ясным, что сны она видела такие, что любая киевская шлендра покраснеет. Но женщине, что привалившись спиной к топчану, сидела на полу рядом с девушкой, было не до того, чтобы стыдить забывшую себя девицу.
Ведьма внимательно смотрела в бронзовое зеркало, водя перед ним черной свечей, на которой прыгал и трещал огонек, отливающий зеленым. На начищенной поверхности, словно через туман понемногу проступили очертания двух женских фигур. Одна побольше, и, похоже, что постарше. Вторая же – совсем молодая, почти девчонка. Роднили этих двух зазеркальных и хозяйку, желтые, почти кошачьи глаза.
— Отплатила за тебя я, сестричка! И за тебя, племянница моя! Страшно отплатила, ты рада будешь…
Посидев немного, пристально вглядываясь в изображение, хозяйка закрыла куском полотна потускневшее зеркало, и, тяжело вздохнув, встала. Накинула старую свитку, дырявую будто решето, подняла глиняную миску, стоящую подле девушки, что так и лежала без движения, и вышла во двор, притворив дверь.

… Услышав возглас ребенка, к нему начали сходиться остальные, окружая дуб, под которым сидела девушка. Туда же и «мама» двинулась, желая рассмотреть того, кто осмелился не сбежать при появлении ее, и деток. Вот только девушка, и глазом не моргнула, увидав столь редкостное и опасное зрелище.
Она высоко подпрыгнула, ухватившись за узловатую ветку, похожую на старческую руку, протянутую вдаль. С легкостью, в которую не верилось, глядя на тонкие запястья, легкохвостой белкой скакнула наверх, села в развилку, не заметив неровности коры.
Ее глаза, до того времени, открытые и бездумно смотрящие сквозь, закрылись. Но по лихорадочному движению под веками, было понятно, что девушка все равно что-то видит. Или пытается видеть…
… Конь с вьюком … Знакомые буквы на коже седла… Крест, опускающийся в ил, сквозь взбаламученную воду… Мутное облако крови, расходящейся по толще воды… Тело, лежащее в грязи, в окружении камышей… Толстая мерзкая лягушка, взгромоздившая зад на лицо мертвеца… И чернота, перечеркнутая яркими лучами…
Руки разжались, и девушка рухнула вниз, чуть не пришибив одну из речных жительниц. Та оказалось под дубом позже всех. И в лице ее, что ныне казалось гораздо старше своих лет, было столь много общего с несчастной, лежащей среди корней дуба, что случайный свидетель, мог их принять за родных сестер. Или за мать и дочь…
Впрочем, долго рассматривать не вышло бы. Словно по команде, дети, стоящие и сидящие в траве, вокруг дуба, накинулись всем скопом на упавшую. Будто стая голодных псов на кусок мяса. Взлетел над свалкой обрывок белой сорочки, черным плеснуло на бугристую кору.
Не прошло и получаса, как поляна опустела. Пропали дети, оставив после себя цепочки окровавленных следов. Ушла и их опекунша, которую речные малыши звали мамою.
Осталась примятая трава, да растерзанное тело девушки, лежащее в луже крови. Ненасытные дети не тронули голову, оставив неприкосновенной красу лица, ставшем цвета свечи, которую прилепляют у образа, прося у Господа защиты и вспоможения.
Ушли они не просто так – спугнули тяжелые шаги, да заполошное дыхание пополам с руганью…

…Тяжко далось Дмитру это утро. Бешеная скачка, потом – вплавь через Днепр, драка в волнах, блуждания по камышам, мертвое тело побратима...
Сбитые заплетающиеся ноги уже не казались пудовыми. Они были словно два мешка, набитых камнями. И эти мешки надо было переставлять. Правый – левый, правый-левый. Туда, откуда летел, ни на миг не прекращаясь, крик боли…
Казак выбрел на поляну. Сил подивиться странным следам уже не осталось. Хотелось пройти последние шаги до дуба, широко раскинувшего свой полог. До дуба, под которым любились они с Оленкой…
Он узнал ее сразу. И понял все. И все решилось немедля…
…Рукоять кинжала упрямилась, не желая накрепко вставать в глубокую трещину коры. Дмитро прокусил губу, чуя, как по подбородку бежит тоненькая струйка крови.
Ухватившись двумя руками за клинок, казак ударил рукоятью в мягкую землю. Боясь глядеть в сторону мертвой девушки, надавил на гарду, утапливая оружие понадежнее.
— Зараз, люба моя, зараз до тебе прийду. Погодь ще трошечки…
Острие немецкого кинжала, на коем, близ рукояти еще виднелись подсохшие свидетельства недавнего речного поединка, холодно блеснул. «Волчонок» будто понимал, что сейчас произойдет. И противился из всех своих малых силенок…
Зажмурившись, Дмитро зашептал «Отче Наш». Но слова путались, не желая привычно цепляться одно за другое. Примерился, как бы половчее грянутся, казак откинулся назад…
…И получил по ребрам сокрушительный удар. И не успел выдохнуть, как невидимое, но от того, не менее, тяжелое бревно, прилетело вновь, напрочь вышибив не только дух, но и все спутанные мысли из казачьей башки...
Когда марево немного рассеялось, Дмитро, так до конца в себя и не пришедший, увидел, что лежит он не на траве, забрызганной кровью, а на кошме. И что сидит напротив него смутно знакомый человек, с носогрейкой в руке.
Заметив, что казачина открыл глаза, человек выпустил колечко дыма, склонился к хлопцу и сказал, грустно улыбаясь в прокуренные усы:
— Как говорил мой бывший капитан, известный тварному миру под именем Гюнтера Швальбе, наша с тобою, друже, головная задача не погибнуть геройски, в бою с нечистью, а той самой нечисти за шкуру щедро кипятку плеснуть! А ты, хлопче, у пакости этой на поводу пошел, немов телок стреноженный
Tags: Дети Гамельна, Ярчуки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments