irkuem (irkuem) wrote,
irkuem
irkuem

Category:

История седьмая

О потаенных страхах и причудливых путях к избавлению от оных.

Апрель в долине Рейна выдался на диво теплым, более схожим с летом, нежели с предшествующим холодным мартом. Вот только не понять, что на круг лучше выходит - то ли ночь дрожать по-зимнему, укрываясь драным плащом, то ли целый день по-летнему месить грязь на разбитых дорогах, когда мокрые ноги холодит, а голову печет. В общем, так на так и выходит.
Да еще приходилось постоянно ожидать атак кумашей или татарвы. Эти как комары – налетали из ниоткуда, кусали больно, а при опасности немедленно рассеивались – не прихлопнешь одним ударом. Католическая Лига вообще забыла о стеснении в средствах и методах, нанимая нехристей и прочих схизматиков. Упыри они, что тут говорить. Что, нельзя отстать от простых людей и позволить им самим выбирать свою веру? Это Папа все воду мутит, как пить дать. Чтоб на нем черти в Аду дрова возили до скончания веков…
Вот и шагал по липкой грязи пикинер второй линии первой роты третьего полка Хуго Мортенс, размышляя о сложности жизни и прочих проблемах мироздания. Грязь уже не налипала на прохудившиеся сапоги, сменившие с десяток владельцев, а покрывала их ровным толстым слоем, заставляя прикладывать недюжинное усилие к каждому шагу. Мысли у пикинера были невеселые.
Хорошее образование не всегда приносит сладкие плоды. Частенько, вместо прибыльного места в аптеке, Бог подкидывает таверну и веселого вербовщика. Пиво, вино, обольстительный звон полного кошелька. И обещание мяса каждый день. Утром просыпаешься с головной болью, уже будучи солдатом, защитником чего-нибудь от кого-нибудь. И все остальные прелести армейской жизни до кучи. Хоть с капитаном повезло – впустую не муштрует, хотя по положенному гоняет, как следует. Ну, это понятно и правильно. У испанцев, говорят, терции по сигналу вообще разом приседают в момент вражеского залпа, через что малые потери имеют. Да и с оплатой пока не обманывают, и поговорить есть о чем. Хуго раньше и поверить не мог, что в солдаты может занести культурного человека, потому некоторое время считал себя кем-то вроде философа в клетке с обезьянами. Оказалось, армия жрет всех, не выбирая белых косточек.
Вот и сейчас, капитан Густлов едет рядом со строем и смеется вместе с солдатами над немудреными шутками. А на привале первым возьмется за топор, обустраивая ночлег. И будет повара гонять в хвост и гриву, если ужин не выйдет достойным воинов истинной веры. Причем во всем этом не будет ни капли панибратства, вот что удивительно!
Додумать мысль и вознести осанну Мортенсу не позволил тревожный сигнал, что подал авангард – горн и несколько выстрелов подряд. Впрочем, и без сигнала понять можно, что если стрельба началась, значит враг рядом. И дураку ясно.
- Католики!!! – пронесся мимо раненный гусар из дозора. Левой рукой он сжимал поводья, а правой размахивал так, будто в ней появился еще один сустав. Оказалось, она была почти отсечена. Конечность на ходу билась о луку седла, по доломану текли темно-красные струйки.
- Кавалерия! – вопил истошно раненый. – Засада!
- Рота, слушай мою команду! – заорал капитан, вздергивая коня на дыбы. – Строй развернуть! В каре! Ружья к бою! Пикинеры – вперед!
Колонна начала расползаться, загоняя ротный обоз внутрь строя. Большинству солдат пришлось сойти с дороги, впрочем, так стало даже проще. По обочине среди грязи попадались островки свежей травы, ну и прошлогодняя, конечно. А на траве, хоть свежей, хоть сухой, стоять проще, чем в грязи. Стоять и ждать, пока из-за поворота вылетит грозно воющая орда, брызжущая пеной с лошадиных морд…
Командир противника был бесшабашен, напорист и решителен. Но, определенно, не слишком умен. Он все поставил на внезапную и решительную кавалерийскую атаку, смешав кумашей и рейтаров в одном строю. В других условиях все могло и получиться – дозорные проморгали, и засада осталась незамеченной до последнего. Но супостат не принял во внимание погоду и землю – лошадям очень трудно брать разгон, да и вообще держать бег по грязи. Но противник все же решил испытать удачу.
Хуго крепче сжал древко пики. Обычно оно казалось чрезмерно толстым и тяжелым. Теперь же, в виду быстро приближавшихся всадников, показалось легким, как перышко, и предательски истончившимся. Кавалеристы неслись прямо на ощетинившийся иглами пик пехотный строй, из-под копыт вздымались фонтаны грязи и воды. Захлопали выстрелы, над конной лавой поднялись облачка дыма.
Кавалерийская атака – всегда страшно. Так страшно, как никогда не сможет понять тот, кто ее не видел воочию. Настоящий боевой конь тренирован так, что ничего не боится, он мчится на копья без страха и может прорвать строй, даже будучи убитым, за счет движения туши. Не зря говорят, что рыцаря делает рыцарем не оружие, и не доспехи, но боевой конь. А высота позволяет всаднику рубить и колоть из самого выигрышного положения. Один на один у пехотинца почти нет шансов, нужно хотя бы три-четыре человека только чтобы уравнять возможности. А когда на коне французский жандарм, то и десятка может оказаться мало. Хорошо, что наезжают не французы…
- Ждать, сукины дети! – прокричал капитан, как будто у пехоты был выбор. – Цель в лошадью морду! А коли обоссался, держи пику крепче и закрой глаза!
Совет был весьма ценным. Опытный пикинер может достаточно ловко орудовать своей «зубочисткой», но новичок в состоянии самое большее – ровно держать длинное древко. А видишь ты при этом что-нибудь или нет, уже не важно. Главное – удерживать строй.
На этот раз пришлось встать в первую линию. Мортенс видел уже пять боев, считал себя почти что ветераном, но отсутствие дружественной спины впереди было непривычным. Боязно… Он смотрел прямо в морду ближайшей коняге, как скомандовал капитан, чувствуя, как немеют ноги и холодный пот течет по спине. Во рту, наоборот, все пересохло, как в библейской пустыне.
- Господи, пронеси… - пробормотал Хуго.
Сосед слева громко и истерично молился. Сосед справа монотонно ругался, главным образом повторяя на разные лады «дерьмо». Сзади, из второй шеренги доносился плач, кто-то повторял «мама, мамочка!».
Как всегда, все началось неожиданно. Мгновение мертвой тишины, которая всегда наступает перед сшибкой. Наверное, ее дает Господь, чтобы люди одумались и прекратили грешить смертоубийством. Только они никогда не останавливаются… Грохот залпа ударил по ушам не хуже молота. Чуткое ухо Мортенса вычленило в общем гуле слаженного залпа хлопок и истошный вопль, видать, кого-то опять подвело ружьишко, и вспышка пороха обожгла физиономию. Тут даже не скажешь, что хуже – сдохнуть от такого сразу или дожить до лазарета, когда лекарь станет ковыряться грязным ланцетом и прижигать раны кипящим маслом. В нос шибанула резкая вонь сгоревшего пороха, противник пальнул в ответ. Молящийся по левую руку глухо фыркнул, изо рта у него вырвался фонтан крови – пуля попала прямо в грудь. Хуго вздрогнул от неожиданности – горячие брызги стегнули по лицу. Раненый с надрывным хрипом сделал пару неверных шагов, уронил пику в грязь и медленно, едва ли не с достоинством, повернулся, прежде чем упасть навзничь. Сзади кто-то начал шумно блевать. Спустя мгновение, из клубов дыма, в разлетающихся комьях грязи, возникли огромные фигуры всадников, похожих на сказочных кентавров, и кавалерия схлестнулась с пикинерами.
Мортенс слышал про людей, которые оказывались настолько опытны или скорбны головой, что, будучи в первой линии, могли следить за ходом боя и потом связно все рассказывать. Сам он потерял счет времени, и после схватки память сохранила лишь отдельные моменты. Как при ударе молнии, что выхватывает из окружающего краткий миг.
Команды сержантов. Лютое, ужасающее ржание напоровшихся на пики лошадей. Проклятия бойцов на многих языках. Стоны и безумные крики раненых. Наконец, радостный вопль, когда атакующие показали спины. И последний стон кумаша, которому пика вошла точно в подсердье, проломила легкий панцирь и швырнула с коня в липкую весеннюю грязь…
Бой закончился.
Пикинер оглянулся, протер глаза, залепленные коркой из грязи, крови и порохового осадка. Убитый в самом начале пулей в грудь так и лежал, глядя в небо стеклянным взором. Сосед справа так же покоился мертвым, удар копытом размозжил череп под тонким кожаным шлемом.
«А он мне денег должен был…» - подумалось пикинеру.
Хуго уронил пику и сел прямо в грязь. Ноги тряслись и грозили вот-вот подломиться. Хотелось помолиться и поблагодарить Всевышнего за спасение, но все слова выдуло из головы. Осталось только «А я опять живой…».

Никто и не заметил, как капитан вышел из кустов. Если признаться, то ни один человек не мог похвастаться, что может услышать ночью шаги Густлова. Да и не старались, кроме нерадивых часовых, конечно. Кое-кто и нехорошее о капитане поговаривал втихую, скрещивая пальцы за спиной. Но больше странного ничего не замечалось, потому и сходили на нет подобные разговоры очень быстро.
- Доброго вечера всем! – уронил капитан и присел возле небольшого костерка. Сидящие вокруг солдаты спешно начали подвигаться, освобождая место командиру.
- И вам доброго вечера, герр капитан! - поспешил ответить Хуго. – Какими судьбами к нашему очагу скромному?
- Не прибедняйся, студент. Разговор есть. К тебе.– Густлов поднял глаза на пикинера. Хуго поразился, насколько бледным стал капитан, обычно лучащийся здоровьем. – Отойдем?
Мортенсу только и осталось, что кивнуть, да пойти в темноту за капитаном. Недалеко идти пришлось. Даже пламя еще видно было. Шагов семь-восемь, стало быть. Ночи здесь темные…
- Слушай, студент, тут такое дело… - капитан ощутимо мялся, не зная с чего начать. Тяжелое, видать на душе лежало, ой, тяжелое.
- Начинайте лучше с начала, – подсказал пикинер, набравшись смелости. – Самое верное дело. Всегда сам пользуюсь да другим подсказываю. Еще батюшка, мир праху его, учил так поступать.
- Мудрый у тебя батюшка был, – хмуро ответил Густлов, набивая трубку. Табак крошился под чуть подрагивающими пальцами и падал вниз, засеивая крошками землю, пикинер сделал вид, что не видит этого, но ему стало страшновато, а вернее, тоскливо. От предчувствия.
– Присядем? – предложил капитан.
- А почему бы и нет! – Мортенс первым сел на поросшую колючей травой кочку.
- Тут такое дело, - решился Густлов, так же выбирая местечко посуше. – Гложет что-то. Черный кто-то рядом ходит. Страшно мне, Студент. Которую ночь не сплю. Днем - молодец молодцом, а как солнце закатится…
Солдаты немного помолчали. Капитан щелкнул кресалом, раскуривая трубку, потянуло табачным дымком, необычно сладким на фоне кислого порохового запаха, что не до конца еще выветрился из одежды. Пикинер с трудом удерживал трясучку, ему стало очень холодно, несмотря на то, что ночь была на редкость теплая. Капитан, если и боялся чего в жизни, то никогда того не показывал. И вдруг такое признание. Только полный дурень мог предположить, что к добру прозвучали эти слова…
- И что я могу тут сделать? – осторожно уточнил Хуго. – Вы бы к отцу-каппелану подошли. Я же не священник, да и не исповедник.
Капитан неожиданно качнулся вперед, словно гадюка в броске, крепко ухватил Мортенса за отворот куртки. Придвинулся поближе и зашептал прямо в лицо, обдавая жарким дыханием:
- Не ври мне, Хуго, не стоит! Думаешь, я поверил в твои сказки? Ты – можешь. И сделаешь. А не то…
- Не то что?! – Мортенс с неожиданной силой и решимостью вытолкнул обратно злость капитана, изрядно добавив своей. Ответ заставил Густлова отшатнуться, отпустить куртку. – Что сделаете, герр капитан? Доложите церковникам? И сами отправите в огонь? А не боитесь? Ведь даром не проходит ничего.
- Боюсь, – вдруг тихо признался капитан, садясь на примятую уже кочку. – Но того, кто бродит рядом, боюсь больше. Ты знаешь. Ты тоже чувствуешь. Но мне по силам только чуять, а ты можешь отвести. И цены я не побоюсь.
Пара словно поменялась местами. Обычно, прямой как ствол мушкета, командир ссутулился, в голосе прорезались просительные нотки. А рядовой пикинер, словно сам получил офицерский патент, в его словах появилась странная уверенность и особая вескость. Такая бывает, когда два собеседника прекрасно и без лишних слов понимают, о чем идет речь.
Мортенс крутнул головой, скрестил пальцы, звонко щелкнув суставами.
– Смотрите, герр капитан, вы сами с ценой согласились, - строго произнес он. И, опережая немой вопрос, ответил. - Ее я вам не скажу. Потому что не знаю сам. Но помните, она, в любом случае, будет непомерна. Я ведь от того и таскаю дрын пикинера, а не ем с золота…
Густлов смотрел и не узнавал обычно тихого солдата. Он, словно бы выше стал, и шире, раздавшись под неверным светом Луны…
- Что, капитан, боишься? – недобро сверкнули глаза преобразившегося пикинера. – Не стоит! Ты со мной сейчас. Под Волчьим Солнцем. Любая беда обойдет! Сейчас обойдет. А потом - придет. Да не та, которую ждал, вот какая цена будет…
Хуго вдруг сгорбился, протянув руку капитану.
– Нож! Быстро!
Трясущиеся руки все же справились с ножнами, и Густлов подал кинжал. Мортнес вцепился в рукоять крючковатыми и будто бы удлинившимися пальцами. Впрочем, ночная темнота обманчива, а страх волен дорисовывать несуразицы…
– Ладонь!
Отточенный клинок скользнул по подставленной руке, рассекая плоть. Кровь плеснула абсолютной чернотой, так, что капитану на мгновение стало немыслимо страшно. Хуго поймал черную струю вынутой из-за пазухи мелкой посудиной. Не успела емкость наполниться, как студент поставил ее на землю, осторожно погрузил клинок в чашу и заговорил, быстро-быстро, вскидывая голову к Луне…
- От зла всякого, от демона нечистого, от скверны черной, от стрелы змеистой, от меча острого, от пули быстрой, от слова злого, от гнева норманнского. Кровью заклинаю, словом оберегаю! Аминь, во имя Господа! От зла всякого, от демона нечистого…
Зажимая рану, капитан стоял и ждал чего-то. С каждым словом, брошенным в ночь, темнота отступала, сдавая позиции. И уходила тяжесть с души, оставляя странную пустоту…
Прошептав третий раз «Аминь, во имя Господа!», Хуго неопрятным кулем осел вниз.
- Все, капитан, я свое сделал. Теперь за тобой очередь.
- Сам встанешь или помочь? – наклонился Густлов над лежащим солдатом.
- Не откажусь.
Сидевшие у костра не заметили возвращения. А может, сделали вид. Про Хуго тоже за спиной всякое говорили, и никто не захотел вставать у странной пары на дороге. Так и разошлись в полной тишине капитан и рядовой солдат. Каждый со своей тяжестью в душе.

- Подъем! Тревога! – кричал, заходясь, часовой. Пока не замолчал, захлебнувшись кровью. Австрийцы атаковали перед самым рассветом, окружив ночью спящий лагерь. По испанскому, а может, итальянскому обычаю ночной атаки, они натянули белые рубахи поверх доспехов и походили скорее на призраков, нежели на людей. Да и узнавать своих, так было, не в пример, проще.
- Рота, к бою! – выскочил растрепанный Густлов, взводя курок заряженного пистолета и хватая палаш. На бегу разрядил пистолет в первого попавшегося врага и выдернул клинок из ножен. – К бою, сволота!
И снова католики промахнулись, упирая на напор и внезапность в ущерб плану и подготовке. Папистов оказалось слишком мало, да и с выбором участка для нападения они промахнулись. Основной лагерь расположился чуть в стороне…
- Куси патрон! - рычали сержанты, - Пли!!!
Эффект неожиданности уже успел смазаться. Потрепанная первым ударом рота пришла в себя. Загрохотали более-менее слаженные залпы стрелков, да и пикинеры побросали бесполезные в предрассветных сумерках пики, схватившись за тесаки. Получив по рогам в бестолковой и жесткой схватке, паписты начали отступать. Густлов не стал преследовать, рассудив, что не надо повторять чужих ошибок. По его команде рота начала строиться в правильный порядок.
Нападавшие, оценив перспективы, не стали наскакивать вновь, и отошли к близлежащей лощине, изредка оттуда постреливая, более надеясь на удачу, нежели на меткость оружия. Солнце еще только собиралось показать из-за горизонта краешек короны, но было уже светло, почти как днем. Приободрившиеся наемники уже подумывали, как бы самим от обороны отойти...
И тут началось.
В той стороне, откуда неслись редкие выстрелы и неразборчивые проклятия, раздался жуткий, замогильный вопль, переполненный лютым ужасом. И сразу же отозвался целым хором криков боли и страха. Вновь загремела пальба, отчаянная, стремительная, бьющая по скорости заряжания все уставы, но ни одна пуля не полетела в сторону роты.
Католики побежали обратно. Пикинеры перехватили покрепче свои «дрыны», стрелки проверили порох на полках и фитили. Но паписты обегали плотный пехотный строй, бросая оружие, а на лицах у них отражался такой страх, что просто жуть брала. Некоторые с отчаянием умалишенных бросались прямо на пики, будто надеясь прорвать строй и пробежать роту насквозь, спасаясь от…
… от чего?
Густлов всмотрелся в ту сторону лощины, откуда бежали католики. Из-за густых кустов никак не разобрать, что там творилось…
Высоко над листвой взметнулся ярко-алый фонтан, словно выбили днище в огромной бочке. Трудно было поверить, что в человеческом теле может быть столько крови. Вслед за выплеском последовала голова. Сама по себе, отделенная от тела.
Взлетали над кустами страшно изломанные тела, разрубленные словно бы гигантским топором, страшно кричали погибающие. И гулко стонала земля, как под ногами великана.
- Демоны… нечистая сила!.. - побежали слова по наспех собранному строю.
- Кто сделает шаг назад, убью сам! – рявкнул капитан и нашел взглядом Мортенса. Пикинер судорожно сжимал пику одной рукой, а другой непрерывно крестился, шепча молитвы. Впрочем, сейчас тех, кто не взывал к небесам, можно было посчитать по пальцам.
- Хуго! – дернул Густлов его за рукав. – Что это там?!
- Косарь… - прошептал студент, все сильнее охватывая пику.
- Что за «косарь»? И что говорят твои книги про него?! – заорал капитан на вусмерть перепуганного солдата. – Вспоминай, сволочь! Ты же должен был про это знать!
- Это смерть, капитан, – Хуго посмотрел на него остекленевшими глазами. – Нам всем смерть! Лучше бежать!
- Я тебе побегу! – Густлов затряс пикинера как цепной пес незадачливого воришку. – Не может быть такого, что нет спасения.
- Его нет, капитан...
Кто-то в строю, услышав произнесенное, и сопоставив его с увиденным, начал пятиться, норовя бросить оружие.
- Стоять, уроды! – взлетел над рассыпающимся каре рык Густлова, сопровождаемый выстрелом в спину наиболее ретивому беглецу. – Вы что, хотите жить вечно?! По местам стоять! Бегущих порубят!
Привычка и дисциплина оказалась сильнее страха. Кроме того, в словах капитана был резон, который перебил даже страх перед неведомым – пока строй крепок, можно спастись, отбиться даже от превосходящего числом врага. Даже от кавалерии, если повезет. Но если разбежаться врассыпную, никто не поможет. Те же паписты догонят и порубают.
На небо набежали тучи, неприятные, низкие и серые. В сумеречном свете бледные лица наемников походили на лики мертвецов.
Из кустарника вырвался солдат, с перекошенным лицом, пальнул наугад за спину и занес, было, ногу для следующего шага. В этот миг, будто черная полоса прошла наискось сквозь его тело, от плеча до поясницы. Разделенный пополам мертвец свалился на землю, укрываемый ветками и листьями, так же срезанными прозрачным лезвием.
В сторону невидимого, но явственно приближающегося великана развернулись три ряда стрелков. Мушкетеры поднялись по склону низенького холма, чтобы стрелять не в спины своим, а по новому врагу. На убегающих австрийцев уже и внимания никто не обращал. Не до них. С неба упали первые капли дождя, вдруг четко обозначив огромный силуэт, в сотне локтей от роты – вода словно соткала из воздуха подобие человеческой фигуры.
- Огонь! – гаркнул Густлов. Теперь все казалось легче и проще. Противник виден, а что огромен, так даже лучше, меньше пуль уйдет в никуда. – Бить всем сразу! Пикинеры – вперед! – Густлов и сам не знал, какая сила, чья злобная воля толкала его вперед, притягивала к себе. И заставляла тащить за собой солдат…
Первая шеренга качнулась, и пошла, приподняв пики повыше. Шаг за шагом, сохраняя строй. Только вот шаги те становились все короче и короче. Да и немудрено, приближающаяся фигура, очерченная потоками дождя казалась ростом раза в три выше правофлангового, который по традиции был самым сильным и рослым в роте. И все же наемники двигались вперед.
Мерный шаг с остановками. Десять локтей в минуту. Ритм задают залпы мушкетеров. Толково бьют, отметил Густлов. Три выстрела в минуту, как на смотре перед марк-графом Баден-Дурлахским, что решил проверить, не зря ли он платит деньги наемным отрядам. Пули посвистывали над головами пикинеров, врезались в дождевую фигуру, разбрызгивая капли, но не принося видимого вреда. Три залпа, четвертый вышел заметно реже, вразнобой, а пятый совсем жидкий, не больше десятка стволов. Может быть, струсили, но скорее, порох окончательно промок под косыми струями, несмотря на все обычные ухищрения стрелков.
А Косарь все ближе и ближе. И уже стало видно, как невидимая коса идет безжалостным лезвием. Да не по траве проходит, а по обезумевшим людям в белых накидках. Папистам, которые не успели сбежать. При каждом движении невидимый серп словно удлинялся в несколько раз, разрубая с одинаковой легкостью траву, ветки, дерево, металл и плоть.
Каждое движение уносило несколько жизней.
Но рота шла вперед. За капитаном. А тот шагал впереди строя, положив тяжелый палаш на плечо, и сам не знал, что будет, когда сойдутся две силы. Наемники наступали, движимые сверхъестественным ужасом, что толкал их почище любого приказа. Потому что идти в общем строю, плечом к плечу с товарищами, сжимая в руках оружие было не столь страшно, нежели остаться в одиночестве, в кровавом лесу, один на один с неведомым ужасом.
Мортенс упал на колени, наемники шагали по бокам, обходя его, как пень, не обращая внимания. Брешь в общем строю тут же затянулась, словно вода, поглощающая брошенный камень. Хуго торопясь, чертил кордом прямо в грязи круг, пытаясь вспомнить нужные символы и слова. Но они упорно не хотели приходить, путаясь в страхе. Дождь размывал знаки, и приходилось вновь терзать землю клинком, погружая его чуть ли не по рукоять.
Наконец, вязь выстроилась в верный узор… В центр надо поставить черную свечу, но ее, конечно же не было. А если бы и нашлась, запалить ее под дождем никак не возможно. Но недостаток этого элемента можно уравновесить кровью… А еще соль, маленькую склянку с ней Хуго всегда носил при себе, но она затерялась в складках промокшей одежды.
Косарь вломился в строй. Невидимая, но от того отнюдь не менее опасная коса прошлась по первому ряду. Упало несколько солдат с правого фланга. Лезвие словно споткнулось об Густлова, обдав капитана снопом вполне видимых искр, в воздухе повис мелодичный, хрустальный звон. Демон замер, словно бы в недоумении.
- Ах, ты ж гребанная жопа! – заорал капитан, воздевая палаш. – Вперед!
Склянка все-таки нашлась, теперь освященной солью провести вокруг…
Остатки строя разом перешли на бег, и ударили по призрачной в завесе дождя фигуре.
Клинок корда зацепил кожу ладони, натянул и вспорол едва не до кости. Капли крови пролились на оплывающий рисунок, мешаясь с дождем. Хуго заскрипел зубами, глухо завыл от отчаяния - вода размывала символы.
Наемники падали один за другим, незримая коса собирала щедрый урожай.
- Нечисть болотная, нечисть подколодная, нечисть лесная, нечисть колокольная, нечисть всякая, - кричал в голос Хуго, осеняя себя обратным крестом, путая чешские заклятия простонародья и благородную латынь священного Рима, пытаясь заглушить непрестанный звериный стон погибающей роты. - От синего тумана, от чёрного дурмана, где гнилой колос, где седой волос, где красная тряпица, порченка - трясовица, не той тропой пойду, пойду в церковные ворота, зажгу на нефе свечу не венчальную, а свечу поминальную, помяну нечистую силу за упокой….
- Все, Студент. Хватит.
Толчок в плечо. Пикинер трудно вынырнул из черной пелены, затягивающей все глубже…
- Хватит, Хуго. Ты все сделал как надо.
Рядом стоял капитан Густлов, с ног до головы залитый кровью.
– Он ушел. Забрал с собой полсотню честных солдат. Но ушел. И прогнал его именно ты, чернокнижник. И мне плевать, какую цену запросят за это небеса. Я ее заплачу за тебя. – Командир погибшей роты не знал, куда девать остатки палаша, и перекидывал рукоять с огрызком клинка – не длиннее двух ладоней - из руки в руку.
- И знаешь, Хуго… - капитан осекся, когда все еще стоящий на коленях рядовой поднял на него пустые глаза.
- Это не я, – тяжело выговорил пикинер.
- Что? – не понял Густлов.
Мортенс рассмеялся, хрипло, жутко. Словно ворон каркал на погосте.
- Как же я не понял… - проскрипел он в перерыве между приступами дикого и безумного хохота. – Как я не понял… Мы думали, я отвожу беду.
- Да, - буркнул капитан. – Этот Косарь…
- Косарь – не беда, - выдавил Мортенс. – Косарь – мытарь! Он пришел за платой!
- Платой? – растерянно переспросил Густлов, начиная понимать.
- Любая беда обойдет, сейчас обойдет. А потом - придет. Да не та, которую ждал, вот какая цена будет… - пробормотал Хуго, закатывая глаза, как в бреду, повторяя то, что уже говорил Густлову минувшей ночью. – Твоя беда звалась дурными снами и плохим настроением. Я ее прогнал, не понял… Хуго Мортенс, жалкий аматор, открыл путь Запретному Злу, пытаясь помочь своему капитану крепче спать по ночам…
Густлов в ужасе отшатнулся, расширенными глазами обозрел поле боя, расчлененные тела мертвецов, стонущих раненых с жуткими ранами, предвещающими скорую смерть. Живых, бездумно бродящих среди трупов. Хуго повалился навзничь, тихо, утробно завывая. Похоже, пикинер сошел с ума или шел к безумию самым коротким путем.
Капитан положил ладонь на рукоять пистолета, но понял, что порох отсырел. Тогда Густлов крепче сжал рукоять палаша, развернув его к себе обломком клинка.
Самоубийство – грех. Но для того, кто купил себе неполную ночь спокойствия такой ценой – грех маленький и совсем незначительный.


Прочие тринадцать историй об Ордене Deus Venantium
Tags: Дети Гамельна
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments